Статьи А.Д. Гронского



А.Д. Гронский. Католицизм и восстание 1863-1864 гг. на территории Северо-Западного края.1

Восстание 1863 – 1864 гг. в различные исторические периоды воспринималось по-разному. До революции в нём видели польско-католическое выступление, направленное на восстановление Речи Посполитой в границах 1772 г. В период советской власти восстание стало восприниматься как крестьянско-антицарское выступление, которое было направлено на борьбу за лучшую долю крестьянского населения. Для национальных историков восстание в Северо-Западном крае получило ещё и белорусскую (и литовскую) национальную окраску. После распада Советского Союза оценка восстания и одного из его руководителей – К. Калиновского – осталась в советских традициях, поскольку было ясно, если «отечественную историю лишить личности Калиновского, то нация теряет не только героя, но и своё присутствие на исторической арене в конкретный период» [6, с. 11]. Ещё в 1973 г. польский историк С. Кеневич заявил: «Знания о восстании пополнялись систематически, между тем, взгляды на него менялись с ростом самосознания народа и отдалением исторической перспективы, с использованием истории восстания для нужд текущей политики, причём как со стороны продолжателей традиций, так и её противников» [2, с. 55]. Таким образом, общепринятое мнение об идеологической базе восстания нельзя назвать объективным, поскольку для сохранения присутствия белорусской нации на исторической арене в 60-х гг. XIX в. нужно было продолжать «белорусизацию» восстания.

Если считать восстание белорусским, можно предположить, что основная масса его участников должна была быть православными, поскольку около 80 % населения Белоруссии того времени была православной. Однако, если рассматривать лиц, репрессированных за участие в восстании и за его поддержку по Северо-Западному краю, то всего репрессиям подверглось 8 375 человек [3, табл. 2], из них некатоликами оказалось только 409 человек [3, табл. 9], т.е. только 4,88 %, остальные 95,12 % повстанцев были католиками. Это явно подчёркивает тот факт, что наиболее активное участие в выступлениях и их поддержке принимало население западных частей Северо-Западного края, где, кстати, располагалась Ковенская губерния, в которой сопротивление российским войскам было самым сильным [3, с. 108.]. Неслучайно А. Гиллер писал, что энтузиазм крестьян во время восстания самым высоким был на Жмуди [3, с. 114-115]. Однако «энтузиазм» жмудских крестьян был не только антиправительственным, но и прокатолическим, т.к. литовский крестьянин "на панов» и ксендзов смотрел с почтением" [4, с. 81]. Таким образом, повстанцы могли управлять ковенскими крестьянами, пользуясь не антиправительственными лозунгами, а своим преимуществом в социальном положении и религиозностью населения. Это подтверждает и то, что ковенские крестьяне-католики просили официальные власти не выдавать им оружия, которым будут стремиться завладеть повстанцы [4, с. 81], т.е. крестьяне сразу же заявляли, что никакого сопротивления повстанцам не окажут, потому что участники партизанских отрядов использовали католическую риторику. В Ковенской губернии был самый большой процент католического населения Северо-Западного края, поскольку 78 % ксендзов находилось именно в ковенских приходах [3, с. 105]. Не стоит также забывать, что большинство ковенских крестьян были государственными и естественно пострадали от реформ государственных крестьян, что тоже дало лишний повод поддержать восстание против властей.

Из 100 % репрессированных участников восстания в Северо-Западном крае 37,17 % приходится на Ковенскую губернию [3, с. 107], в которой проживало только 733 православных, т.е. 0,07% из 997 612 человек [3, с. 100]. На территории с преобладающим православным населением восстание не распространилось. Так, Могилёвская и Витебская губернии не только не проявились как центры активного противодействия властям, но наоборот местные крестьяне добровольно помогали российским войскам преследовать повстанцев. Таким образом, католическая пропаганда сыграла в активизации восстания возможно первостепенную роль.

Российские администраторы Северо-Западного края и, в частности, генерал-губернатор М.Н. Муравьёв, видели причину появления партизанских отрядов не в последнюю очередь в деятельности ксендзов, которые выступали не как пастыри, а как «политические эмиссары», разжигавшие «политические страсти» [4, с. 93]. Кроме того, при анализе состава участников восстания российская администрация заявила, что «дух отчуждения от России» несут в себе в первую очередь две категории: католическое духовенство и неоседлая шляхта [4, с. 138]. Нужно отметить, что некоторые католические священники старались отрешиться от политической жизни, но они оказывались между двух огней. С одной стороны повстанцы воспринимали их как предателей, с другой далеко не всегда официальные власти имели возможность защитить лояльных правительству ксендзов, особенно находящихся в небольших населённых пунктах. Повстанцы же не давали шансов благонадёжным ксендзам дистанцироваться от поддержки восстания, принуждая их читать манифесты. При отказе с ксендзом поступали как с изменником [1, с. 376].

Руководители восстания использовали религиозную риторику для привлечения крестьян к восстанию. Например, К. Калиновский в нескольких воззваниях подчёркивал, что «правильная» вера - это униатство, а православие – вера собачья, схизма, которую силой навязали российские власти. Этот тезис прослеживается практически во всех номерах «Мужицкой правды» [5, с. 124 – 133]. Примечательно, что в «Мужицкой правде» нет ни одного упоминания о католиках. Складывается ощущение, что среди крестьян их вообще на территории Белоруссии не существовало. Это ещё одно доказательство в первую очередь антиправославного и антирусского направления листовки, поскольку католики, по мнению руководителей восстания, должны были априори поддерживать восстановление католической Речи Посполитой.

Власти чётко соотносили политическую пропаганду католических священников с распространением оппозиционных настроений. Для уменьшения влияние католической церкви в крае генерал-губернатор М.Н. Муравьёв предлагал как можно быстрее перевести народное образование из рук ксендзов [4, с. 47]. Православный же клир, наоборот, предлагалось более широко привлекать к участию в начальном образовании населения [4, с. 101].

В целом, российская администрация связывала антигосударственные настроения населения Северо-Западного края с деятельностью католической церкви, рассматривая религиозно окрашенные призывы или призывы, звучавшие из уст ксендзов, одним из основных элементов по разжиганию восстания.

Литература

1. Архивные материалы муравьёвского музея, относящиеся к польскому восстанию 1863 – 1864 гг. в пределах Северо-Западного края. Ч. 1. / Сост. А.И. Миловидов. – Вильно: Губернская типография. 1913. – 530 с.
2. Доброньски А. Январское восстание в польской послевоенной историо-графии. // Кастусь Каліноўскі (1838 – 1864). Материалы республиканской научной конференции, посвящённой 150-летию со дня рождения выдаю-щегося белорусского революционера-демократа и мыслителя К. Калиновского / Редкол.: И.П. Крень, В.Н. Черепица, Я.Н. Мараш, Т.И. Томашевич, М.П. Костюк. – Гродно: Укрупнённая типография. 1988. – С. 55 – 58.
3. Зайцев В.М. Социально-сословный состав участников восстания 1863 г. (Опыт статистического анализа) / В.М. Зайцев – М.: Наука, 1973. – 264 с.
4. Комзолова А.А. Политика самодержавия в северо-Западном крае в эпоху Великих реформ / А.А. Комзолова. – М.: Наука, 2005. – 383 с.
5. Революционный подъём в Литве и Белоруссии в 1861 – 1862 гг. – М., Наука, 1964. – 779 с.
6. Хурсік В.У. Трагедыя белай гвардыі. Беларускія дваране ў паўстанні 1863 – 1864 гг. Гістарычны нарыс і спісы / В.У. Хурсік – Мн.: Пейто, 2002. – 144 с.

А.Д. Гронский. Национальный вопрос на страницах газеты "Наша Нива"(1910 г.).2

Впервые белорусский вопрос появился в публикациях конца XIX в., но в силу различных причин он не получил дальнейшего развития и остался по сути случайным проектом. Некоторые элементы белорусского вопроса были реанимированы в начале ХХ в., и через призму взглядов национальных деятелей этого периода получили свое дальнейшее развитие.

Первой более или менее жизнеспособной организацией, поставившей цель пропаганды белорусской национальной идентификации, стала появившаяся в конце 1902 – начале 1903 г. Белорусская революционная (позже, социалистическая) громада. Ее члены и поддерживавшие партию лица начали постепенно увеличивать количество публикаций, связанных с белорусским вопросом. В 1906 г. появилась первая газета «Наша доля», имевшая возможность стать органом зарождавшегося белорусского национализма, но слишком резкая критика государственных властей и самое главное революционные призывы, появившиеся в газете, не позволили ей стать чем-либо значимым для национального движения. Она была закрыта через несколько месяцев после своего появления. Именно поэтому «Наша доля» не оказала практически никакого влияния на деятельность белорусского национализма. В том же 1906 г. появилась другая белорусскоязычная газета «Наша нива», которая просуществовала до 1915 г., благодаря чему она смогла оставить свой след в национальном движении, проблемы которого постоянно поднимались на страницах нового издания.

Интересно проанализировать сообщения корреспондентов газеты с мест, чтобы получить представления о регионах, в которых наиболее активно развивалось белорусское национальное движение. Большинство упоминаний проявления белорусского самосознания связано с территориями Гродненщины и Виленщины. Именно там находились самые активные корреспонденты «Нашей нивы». Упоминания о белорусском движении в восточной или южной частях Белоруссии практически нет. Причем, в публикациях можно проследить одну интересную особенность: чем богаче живут крестьяне в деревне, тем меньше их волнует проблема возрождения белорусскости и распространения белорусского языка [2 с. 192-193, 213]. Напротив, если деревня достаточно бедная, то интерес к белорусскому возрождению там выше [2, с. 129, 244]. Естественно, такое положение дел не является аксиомой, но тенденция прослеживается.

Авторы газетных публикаций иногда пытаются найти рецепты наиболее быстрого и успешного распространения белорусской национальной идеи. Так, в газете встречается несколько публикаций, в которых корреспонденты утверждают, что спор крестьян о месте и значимости белорусского языка происходит не только в социальном аспекте (богатые и бедные), но и в гендерном (мужчины - женщины). Причем, в поддержку белорусского языка чаще выступают женщины. Они не только утверждают, что этот язык заслуживает того, чтобы на нем говорить, но и выступают за обучение на нем детей. На основании одной из таких историй корреспондент «Нашей нивы» делает вывод: «… очень много могут сделать наши женщины в деле возрождения нашего народа!» [2, с. 208]

Авторы «Нашей нивы», призывая к белорусскому возрождению, пытаются использовать для этого наиболее эффективные для крестьянской массы варианты убеждений. В частности, авторы публикаций утверждают, что белорусское дело является символом жизни и света, что является парафразой библейской цитаты «свет поборет тьму» [2, с. 221]. Тем самым белорусское движение как бы сакрализируется и приобретает черты метафизической данности.

Однако, судя по всему, на крестьян подобная примитивная пропаганда не всегда действовала. Читая «Нашу ниву», она далеко не всегда восхищались тем, что их разговорная речь звучит со страниц печатного издания. Иногда между крестьянами происходили споры, является ли язык «Нашей нивы» «хамским» [2, с. 100]. Кроме того, крестьяне не имели серьезной нужды в белорусском печатном слове, поскольку если газета поступала в деревню, они ее читали, но если в силу определенных условий газета переставала поступать, крестьяне не стремились ее найти. Один из корреспондентов «Нашей нивы» жаловался, что, как только умер единственный подписчик газеты в деревне, крестьяне не пожелали выписать ее даже совместно [2, с. 210]. Эта ситуация подчеркивает достаточно безразличное отношение крестьянской массы к распространению газеты на белорусском языке и лозунгам белорусского национального движения начала ХХ в.

Согласно многочисленным публикациям в «Нашей ниве», крестьяне не воспринимали белорусский язык как этнический или культурный маркер. Язык воспринимался, прежде всего, как показатель социального или образовательного статуса. Если человек поднимался по социальной лестнице, становился священником, врачом, инженером и т.д., то он переходил не только в другое социальное, но и языковое и культурное пространство. Соответственно, он изменял некоторые свои привычки, в том числе и язык повседневного общения. Поэтому большинство «вышедших в люди» крестьян говорило как угодно, но только не по-белорусски [2, с. 101]. Для белорусского населения белорусский язык был, судя по всему, не более чем наречием определенной социальной группы.

Белорусское национальное движение, хотя и провозглашало объединение всех белорусов, независимо от их вероисповедания, но, в первую очередь, все же рассчитывало на католическое крестьянство. Это, например, подтверждается предисловием одной из авторов «Нашей нивы» Тётки к книге «Скрыпка беларуская». Она от имени Гаврилы из Полоцка спрашивает: местное население - это поляки или литовцы? [3, с. 47] Поскольку и те и другие были католиками и четко отличались от православных, то призыв к тому, чтобы население становилось белорусами, был обращен именно к католикам, так как православный не определял себя ни как поляк, ни как литовец. Еще одним свидетельством адресата "Новой нивы" может быть стихотворение «Восень», в котором при перечислении некоторых мест, где мог находиться крестьянин, указывается костел [3, с. 60]. Вообще в «Нашей ниве» не встречается упоминания о том, чтобы православные священники вели какую-нибудь белорусскую пропаганду. О католических священниках так тоже не пишут, но некоторые ксендзы выписывали для крестьян «Нашу ниву» или раздавали иконки с надписями по-белорусски [2, с. 365]. Таким образом, католические священники также не вели в то время белорусской пропаганды, скорее, это была работа по расширению крестьянского кругозора с помощью более понятного им набора слов.

Интересен еще один аспект белорусского движения, а именно, как воспринимали белорусские активисты деятельность других национальных организаций. В начале ХХ в. основными конкурирующими с белоруским дискурсом были русская и польская идеи. Представители белорусского движения, наряду с представителями украинского, пытались обратить на себя внимание не только российской, но и заграничной публики. Эти попытки были неудачными. Например, в 1910 г. в столице Болгарии Софии собрался всеславянский съезд. «Наша нива» откликнулась на это событие статьей, в которой вопрошала: какой же это славянский съезд, если на него не пригласили украинцев и белорусов? [2, с. 416] Интересно, что от участия в съезде отказались поляки и некоторые «прогрессивные русские организации», то есть те движения, которые были настроены против российского правительства. Судя по всему, они отказались от участия в съезде по политическим мотивам. Российская империя была в глазах некоторых славян защитницей славянской идеи, а польские организации воспринимали Россию как ликвидатора польской государственностии. Со своей стороны русские социалистические движения также критикивали правительственную политику России. На съезд были приглашены представители чехов и сербов, с которыми сравнивали белорусов известные ученые Погодин и Славинский [2, с. 138, 214]. Тем не менее, несмотря на признание некоторой частью российской либеральной интеллигенции украинцев и белорусов отдельными народами, для большинства славянских представителей и те и другие воспринимались как русские, поэтому, по мнению устроителей славянского съезда, не было смысла трижды представлять на нем русскую сторону.

Внутри России белорусское движение столкнулось с другими национальными и общественными движениями, в первую очередь, польским и русским. Причем с русским движением отношения у сознательных белорусов были более натянутыми. Любое действие русских организаций воспринималось или как враждебное или как провокационное. Белорусские националисты, видимо, считали, что любой акт их деятельности должен восприниматься в обществе как позитивное явление. Когда же белорусская деятельность подвергалась критике, ответная реакция не заставляла себя ждать. Причем белорусские авторы в конце-концов переходили к достаточно странным обвинениям в адрес даже газет, которые вообще не принимали участия в дискуссии. Так, в начале 1910 г. в Вильно прошел белорусский вечер. «Виленский вестник» подверг встречу критике, обвинив ее устроителей в том, что польской речи на ней звучало больше, чем белорусской. Поскольку для белорусского национализма участие польских партий в становлении и развитии белорусского движения являлось больным вопросом, «Наша нива» отреагировала достаточно жестко. Она опубликовала ответ «Виленскому вестнику», где назвала информацию о польском языке на вечеринке ложью и объявила, что раскрыла истинные цели «Вестника», которые заключались в том, чтобы «опозорить белорусское национальное движение, сделать его «польской интригой». Подозрение в антибелорусизме пало и на непричастные к критике газеты - «Северо-Западный голос» и «Наша копейка». «Ниша нива» обрушилась на эти издания с обвинениями в том, что они на этот вечер не обратили никакого внимания и «не позаботились сказать перед прогрессивной российской общественностью … края слово правды о белорусах». «Наша нива» пришла к выводу, что своим молчанием газеты ни много ни мало «поддержали вранье сознательных врагов белорусчины» [2, с. 146]. Таким образом, совершенно непричастные к критике белорусского движения газеты были обвинены в антибелорусской позиции.

Интересными представляются взгляды польских национальных деятелей на белорусское движение. Поляки признавали право белорусских организаций распространять «белорусское слово и белорусские книжки» и даже поддерживали эти начинания, но только лишь в тех условиях, когда просвещение нельзя по каким-либо причинам вести с помощью польского языка и литературы [2, с. 457]. Автор «Нашей нивы» удивлялся такой постановке вопроса, однако не задумывался, что именно подобная постановка модет дать основания рассматривать белорусское движение как "польскую интригу", которая работает там, где польская пропаганда не в силах открыто о себе заявить. Об этом, в частности, в это время писали некоторые черносотенные газеты [2, с. 755-758]. Кроме того, некоторые деятели польского движения, родившиеся и долгое время жившие в Белоруссии, утверждали, что белорусская литература создана польскими национальными авторами для своих целей. На это мнение «Наша нива» ответила, что в XIX в. действительно российские власти и поляки использовали белорусский язык, но эти «писания» не имеют ничего общего с новой белорусской литературой начала ХХ в. [1, с. 584] Этим утверждением реакторы "Нашей нивы" невольно лишили собственную литературную традицию исторических корней, утверждая, что она стала развиваться только в начале ХХ в. В полемике, развернувшейся на страницах «Нашей нивы», один из поляков отметил, что тот, кто посмел думать иначе, чем реадкция белорусской газеты, по их мнению, говорит языком "злости и гнева" [2, с. 700]. Хотя польское движение и поддерживало развитие белорусской литературы, но считало эту литературу искусственной. Видимо, польскому национальному движению были не нужны эксперименты с белорусской литературой, поскольку, по мнению поляков, это могло бы повлечь за собой некоторые проблемы с распространением в последующем польской пропаганды. Корреспонденты «Нашей нивы», вступая в дебаты со своими русскими и польскими оппонентами, сами того не замечая, создавали поводы для очередной критики.

В целом, публикации «Нашей нивы», посвященные белорусскому вопросу, либо отражали состояние общества, которое, как оказалось, не было настроено в пользу белорусского движения, либо полемизировали с русскими и польскими оппонентами, что делалось весьма непрофессионально и лишь вызывало новые волны закономерной критики.

Литература

1. Наша ніва. Першая беларуская газэта з рысункамі. [Факсімільнае выданне]. – Б.м., б.г. – Вып. 3.: 1910 г. – Б.г. – 800 с.
2. Цётка. Выбраныя творы / Цётка – Мн.: Беларускі кнігазбор, 2001 – 336 с.

А.Д. Гронский. Белорусские националисты и Первая мировая война.3

История белорусского национального движения во время Первой мировой войны до сих пор основательно не исследована. Белорусское национальное движение появилось только в самом конце XIX в., хотя некоторые ангажированные историки находят идеи белорусского движения даже в Х в.[1] В историческом сознании существуют мифы о воинах-белорусах, сражавшихся за свою независимость с русскими войсками, в годы польских восстаний 1794 г., 1830 – 1831 и 1863 – 1864 гг.[2] Однако в настоящее время эти тенденции становятся маргинальными; хотя один из лидеров польского восстания 1863 г. К. Калиновский до сих пор остается белорусским национальным символом. В его деятельности упорно не хотят видеть ничего связанного с польским национальным движением, а любой конфликт Калиновского с варшавским повстанческим центром воспринимается как попытка декларации белорусской независимости.

Таким образом, история белорусского национализма в XX в. в годы Первой и Второй мировых войн является весьма актуальной. Период истории белорусского национализма в годы Великой Отечественной войны получил большее освещение, чем в период 1914-1917 гг., хотя и здесь решены далеко не все проблемы. Относительно недавно деятели современного белорусского национализма предложили отказаться от героизации национальных деятелей, сотрудничавших с нацистами. Это объяснялось необходимостью уйти от дискредитирующих национальную мифологию героев, без которой может произойти разочарование в национальной идее[3].

Меньше всего исследована деятельность белорусских националистов в годы Первой мировой войны. Хотя по этой теме защищена кандидатская диссертация и на ее основе выпущена книга[4], однако эти работы посвящены не конкретно белорусским националистам, а, скорее, событиям, происходящим вокруг них, в которые они волей неволей были втянуты. Кроме того, в официальной белорусской историографии термин «национализм» является негативным, поэтому всю белорусскую пропаганду начала ХХ в. учебники называют "белорусским национальным движением" или "белорусским национальным возрождением". Исходя из оценочной нагрузки этих терминов, то, что происходило в белорусском национализме в начале ХХ в. обычно рассматривается только положительное и необходимое явление.

Таким образом, тема войны в судьбах белорусского национализма раскрыта достаточно поверхностно. Такое состояние можно объяснить двояко. Во-первых, идиллические представления о белорусском национализме начала XX в. как о апогее многовековой борьбы белорусского народа за независимость и, во-вторых, отсутствие широкой базы источников по данной проблеме. Малоизвестность источников объясняется не столько отсутствием исследований в этом направлении, сколько слабой активностью белорусского национализма в те годы. Однако уже доступные нам источники позволяют сделать некоторые выводы, которые не совпадают с общепринятой в белорусской исторической науке точкой зрения.

Наиболее выразительно отношение белорусских националистов к Российской империи нашло отражение в их деятельности в годы Первой мировой войны. Эта война непосредственно затронула судьбы белорусского народа: с началом войны территория Белоруссии была объявлена на военном положении, а в августе 1915 г. там начались боевые действия.

Положение белорусских националистов во время Первой мировой войны можно разделить на четыре периода. Первый период заканчивается августом 1915 г., т.е. немецкой оккупацией западных губерний Российской империи, второй период начинается с августа 1915 г. и кончается в дни Февральской революциии. Это время, когда территория Белоруссии оказалась под немецкой оккупацией и прифронтовой зоной. Наконец, хронологические рамки третьего периода падают на февраль - октябрь 1917 г., когда активно заработала белорусская пропаганда, а с октября 1917 г. до Бресткого мира деятели белорусского национализма попытались создать собственное государство. Начиная со второго периода, в белорусском национализме можно выделить два течения. Одно из них представляли люди, находившиеся в России, а второе – деятели, оставшиеся в Белоруссии под немецкой оккупацией. Причём те, кто оказался в России, практически прекратили пропаганду и занимались доставкой помощи пострадавшим от военных действий. Попытки провести «национальную мобилизацию» среди белорусских беженцев, видимо, успеха не имели, поскольку такие белорусскоязычные газеты, как «Светач» и «Дзянніца» закрылись, не выпустив и десятка номеров. Белорусы во время выборов в Учредительное собрание в конце 1917 г. проголосовали не так, как рассчитывали националисты. Поддержка всех белорусских группировок составила лишь 0,59 % от всех голосов, поданных в трёх белорусских округах[6].

Более активно вели себя силы, оставшиеся на белорусских землях. Белорусские националисты, видимо, понимали, что поляки являются ненадежными спонсорами и при изменении ситуации они могут перестать оказывать им финансовую поддержку. Есть непроверенные свидетельства о том, что представители белорусского национализма пытались ещё до войны завязать контакты с немцами. Сложно сказать, действительно ли такие контакты имели место быть. Тем не менее, слухи о таких попытках ходили, и одного из белорусских лидеров Ивана Луцкевича поляки даже вызывали на своеобразный суд чести, обвиняя его в пронемецких контактах. Суд не нашел доказательств сотрудничества[7].

Первую мировую войну белорусские националисты встретили без патриотического подъема, видимо понимая, что в случае победы России у них нет шансов достичь своих целей. При этом слухи о их сотрудничестве с немцами могли негативно сказаться на их репутации. Для лидеров белорусского национализма война была трагедией для белорусского народа. Война стала трагедией и для белорусского национализма. Белорусские территории были объявлены на военном положении, и вести какую-либо пропаганду становилось рискованным. Однако газета «Наша нива» запрещена не была, поскольку она не занималось никакой пропагандой, кроме культурной. В этой газете националисты писали об ужасах войны, но не давали никаких решений. С началом войны белорусские националисты прекратили свою деятельность, так как любые их высказывания об автономии могли быть восприняты как поддержка противника. Тем более, что аналогичный белорусскому, но более сильный украинский национализм поддержал немцев. Скорее всего белорусские националисты не знали, как действовать в новых условиях, поэтому находились в полной растерянности.Кроме того, некоторые польские национальные деятели, ранее поддерживавшие белорусских коллег, так же, как и украинцы, делали ставку на Германию и при этом претендовали на территории, в том числе над теми, которые белорусские националисты считали своими. Было ясно, что пути белорусов и поляков разошлись, тем более, что немцы делали ставку на польских лидеров, которые представляли массовое и дееспособное движение, в отличие от практически никому неизвестных белорусских группировок.

Немецкая оккупация некоторых белорусских земель в 1915 г. привела к тому, что наиболее активные представители белорусского национального движения стали сотрудничать с немцами. Сами немецкие власти заявили, что оккупированные земли «никогда больше не вернуться под ярмо России», чем породили у местных националистов надежду на приход к власти хотя бы в качестве региональных элит. Оккупационные власти вели политику, направленную на дискредитацию российской власти, поэтому поддерживали все даже самые незначительные антироссийские движения. К таким небольшим движениям принадлежали и белорусские националисты. «Белорусы никогда не высказывали стремления к государственной самостоятельности… Некоторые сепаратистские стремления, которые развивают несколько археологов и литераторов из Вильно, нужно причислить к местным делам, не имеющим политического значения»[8], - именно так были охарактеризованы немецкими властями возможности белорусского национализма. Тем не менее, белорусы получили возможность заниматься распространением своей пропаганды. На наш взгляд, это было сделано ради того, чтобы местные национальные элиты ощущали немецкую поддержку; без неё более организованные польские движения, несомненно, взяли бы в свои руки весь контроль над ситуацией.

В 1915 г. впервые прозвучало требование белорусской независимости. Белорусское государство выступало как лоскутное образование, которое должно быть способно удовлетворить национальные требования основных групп населения региона: поляков, литовцев, евреев и белорусов. С точки зрения А. Луцкевича, такое государство должно было обеспечить благоприятный климат для развития национальных идей. Однако предложение конфедерации вряд ли может свидетельствовать о демократичности взглядов белорусских националистов, скорее всего, оно выражало отсутствие прочной почвы для развития белорусских национальных идей среди местного населения. Поляки, литовцы и белорусы претендовали на одни и те же территории. Силы, средства в этой борьбе были только у поляков и литовцев. Белорусский национализм не мог похвастаться не только средствами и силами, но и поддержкой у местного населения. Понимая это, А. Луцкевич, видимо, и хотел создать конфедерацию Великого княжества Литовского, в которой он получил статус и зону влияния. Немецкое оккупационное командование объявило Вильно, на которое как на столицу претендовали как литовцы, так белорусы, «жемчужиной польской короны»[9]. Хотя в 1916 г. маршал Гинденбург объявил равенство всех местных языков. Очень выгодным для белорусского национализма стало запрещение немцами использование русского языка в образовании, прессе и администрации[10]. После этого местные крестьяне, потеряли возможность учить своих детей на русском языке, как они это делали с 60-х гг. XIX в. Кроме того, большое количество православного местного населения было эвакуировано или добровольно выехало вглубь империи, поэтому быстро вырос удельный процент католического населения. Едва ли многие из жителей региона желали учиться на белорусском языке, т.к. католики традиционно предпочитали польский, а белорусский выбирали те, кто не считал себя поляком. Немцы открыли белорусскую учительскую семинарию, в которой начали готовить белорусскоязычных учителей[11]. Моментальный переход с одного языка образования на другой не мог не сказаться отрицательно на качестве обучения. Несмотря на откровенную поддержку польского движения, после уравнивания языков белорусы начали надеяться, что белорусский национализм будет поддержан немцами только потому, что он развивается «не в пользу царской России»[12]. Таким образом, белорусский национализм сознательно делал себя инструментом оккупационной политики, надеясь любыми способами укрепиться на «своей» территории.

Немецкие власти дали белорусскому национализму не только возможность развиваться, но и поддерживали издание газет на белорусском языке. Так, в 1916 г. начала выходить газета «Гоман», которую редактировал В. Ластовский. Газета вела антипольскую пропаганду, а также подчёркивала, что белорусский национализм оппозиционен России. В частности, в «Гомане» впервые был сформулирован миф о белорусском национальном герое Константине Калиновском, руководителе польского восстания 1863 – 1864 гг. в Северо-Западном крае. Калиновский, которого до сих пор все считали польским национальным героем, поменял у Ластовского имя: вместо Константина он стал Касцюком. Ластовский также сочинил биографию Калиновского, сделав из него основателем белорусских школ и родоначальником публикаций белорусских книг[13]. Также Ластовский сфальсифицировал письменное наследие Калиновского, заменив строчку посмертного обращения Калиновского к своей невесте: «Маруська, чернобровая голубка моя» на строчку «Белорусская земелька, голубка моя»[14]. Образ новоиспеченного белорусского героя должен был отвечать духу времени в двух направлениях. Во-первых, нужно было противодействовать польской пропаганде и «перегероизировать» польских героев в белорусских. Во-вторых, антирусская направленность деятельности Калиновского соответствовала условиям немецкой оккупации. Белорусский герой был также и врагом России.

Таким образом, белорусские националисты рассматривали немецкую оккупацию как возможность для реализации своих возможностей, которые они не могли реализовать в мирное время из-за отсутствия их взглядов у белорусских крестьян. Ставка на немцев, которые в глазах белорусского крестьянства были скорее врагами, не способствовала росту популярности белорусских националистов среди местного населения. Возможно, это понимали и сами националисты. Во всяком случае, в 1918 г. один из членов появившегося в Минске белорусского правительства предложил отправить немецкому кайзеру телеграмму с благодарностью за освобождение от большевиков. Однако его предложение не встретило поддержки у других министров, которые занимали социалистические позиции и не хотели благодарить буржуазное иностранное правительство. Заигрывания с оккупационными властями вряд ли могли создать белорусским националистам положительный образ. Несмотря на горячие споры, приведшие к расколу правительства, телеграмма была отправлена. В 1918 г. немцы создали несколько белорусских воинских частей, которые позже были разоружены польскими войсками[15].

Рассматривая белорусский национализм в годы Первой мировой войны, мы выделяем следующие характерные для него черты:
1. Националисты не пользовались популярностью у местного населения и ради достижения своих целей были готовы сотрудничать с любой доминирующей силой в регионе;
2. Национальная белорусская идея не могла развиваться без поддержки внешних сил;
3. Контакты с внешними силами создавало у части местного населения, сохранившего лояльность имперскому центру, негативный образ белорусских националистов, которые, если не были врагами, то становились не патриотами;
4. Белорусский национализм оказался неспособным конкурировать с альтернативными региональными национальными проектами – польским и литовским, поддержка которых, особенно первого, была заметно выше;

Таким образом, белорусский национализм в период Первой мировой войны не смог завоевать сторонников и захватить власть. Он также не смог получить репутацию мощной и поддерживаемой народом политической силы, с которой можно было считаться.

Литература

1 См., например: З чаго, на Вашую думку, пачалася (пачынаецца) нацыянальная гісторыя Беларусі й чым яна скончыцца? // ARCHE. 2003. № 5. – С. 8; 100 пытанняў і адказаў з гісторыі Беларусі / Уклад. І. Саверчанка, Зм. Санько. – Мінск: Рэдакцыя газеты «Звязда», 1993. – С. 4.
2. Обозначим только, пожалуй, самые одиозные книги, где польские восстания рассматриваются как белорусские или белорусско-польские: 100 пытанняў і адказаў з гісторыі Беларусі / Уклад. І. Саверчанка, Зм. Санько. – Мінск: рэдакцыя газеты «Звязда», 1993; Арлоў У., Сагановіч Г. Дзесяць вякоў беларускай гісторыі (862 – 1918): Падзеі. Даты. Ілюстрацыі. – Вільня: Наша Будучыня, 1999.
3. Гардзіенка А. Граблі міталягізацыі // ARCHE. 2007. № 3. – С. 67.
4. Щавлинский Н.Б. Белорусское национальное движение в годы первой мировой войны (1914-1918 гг.): – Мінск.: РИВШ БГУ, 2001. – 136с.
5. Павлов Д.Б., Петров С.А. Японские деньги и русская революция // Тайны русско-японской войны. – М.: Издательская группа «Прогресс», 1993. – С. 80.
6. Рудовіч С. Час выбару. Праблема самавызначэння Беларусі ў 1917 г. – Мінск: Тэхналогія, 2001. – С. 164.
7. Смалянчук А.Ф. Паміж краёвасцю і нацыянальнай ідэяй. Польскі рух на беларускіх і літоўскіх землях. 1864 – люты 1917 г. – СПб.: Неўскі прасцяг, 2004. – С. 340.
8. Багдановіч А.Г. Ідэя дзяржаўнасці ў грамадска-палітычнай думцы Беларусі (1914 – сакавік 1917 г.) // Гістарычная навука і гістарычная адукацыя у Рэспубліцы Беларусь: Новыя канцэпцыі і падыходы. У 2 ч. Ч. 2. Сусветная гісторыя / Навук. рэд. У.С. Кошалеў. – Мн.: Універсітэцкае, 1995. – С. 138.
9. Турук Ф. Белорусское движение. Очерк истории национального и революционного движения белорусов. –М.: Типография Под/отдела Инвалидов, 1921. – С. 26.
10. Западные окраины Российской империи. – М.: Новое литературное обозрение, 2006. – С. 415.
11. Там же. – С. 415.
12. Турук Ф. Указ. соч. – С. 27.
13. Ластоўскі В. Выбраныя творы: / Уклад., прадмова і каментарыі Я. Янушкевіча. – Мінск: Беларускі кнігазбор, 1997. – С. 306 – 308.
14. Подробнее об этом см.: Гронский А.Д. Конструирование национального символа: К. Калиновский // Менталитет славян и интеграционные процессы: история, современность, перспективы: Материалы IV международной научной конференции (26 – 27 мая 2005 г., г. Гомель) / Под ред. В.В. Кириенко. – Гомель: ГГТУ им. П.О. Сухого, 2005. – С. 269 – 271.
15. Западные окраины Российской империи. – С. 418.

А.Д. Гронский. «Краткая история Белоруссии» В. Ластовского как катехизис белорусского национализма: между русской и польской традицией.4

В 1910 г. в издаваемой в Вильно белорусскоязычной газете «Наша нива» появился ряд статей под общим заголовком «Краткая история Белоруссии» («Кароткая гiсторыя Беларусi») [1]. В сентябре этого же года на основе статей вышла отдельная книга с иллюстрациями [2]. Книга была доведена до начала ХХ в., хотя период нахождения Белоруссии в составе Российской Империи был описан очень кратко. Статьи были доведены до периода правления Екатерины, и лишь одним абзацем упоминался период правления Павла и Александра I. Автор статей и книги – Вацлав Юстинович Ластовский скрывался под псевдонимом Власт. «Краткая история» стала первой попыткой создать национальную белорусскую концепцию истории Белоруссии и была ориентирована в первую очередь на крестьянскую массу. Книга состояла из предисловия и пяти частей, последовательно рассматривавших исторические события (в основном политического содержания), происходившие на землях, определявшихся белорусскими националистами начала ХХ в., как Белоруссия.

В «Предисловии» Власт указывает, что история является основой для народной жизни и у белорусов этот фундамент достаточно весомый, хотя его никто не знает, потому что «сыны отечества нашего к чужим в наймиты пошли»[3]. Автор скромно определяет характер своего произведения: «То, на что хватило моих возможностей»[4]. Это не научное произведение и не плод интеллектуального анализа, а обычная компиляция из российских, польских и зародившихся чуть ранее украинских исторических исследований. «Для учёных в этой работе нет ничего нового»[5], – пишет Власт, подчёркивая еще раз скромный уровень своего творчества. Ластовский, возможно, не претендовал на серьёзную научную работу, понимая, что книга будет распространяться среди крестьян, во-вторых, уже в предисловии автор сознательно подчёркивал компилятивных характер произведения, чтобы не заинтересовывать научную общественность того времени новой оригинальной книгой. Иначе её автору угрожало пережить суровую критику со стороны специалистов. Ластовский «жертвовал» книгу «сынам молодой Белоруссии» [6]. Под «сынами Белоруссии» подразумевались не только крестьяне, но и интеллигенция, которая для развития белорусской идеи готова была использовать упрощённые и даже не вполне логичные доказательства. Весьма упрощенная и примитивная подача информации могла объясняться и тем, что Ластовский никогда не был профессиональным историком. Он слушал курсы в университете, посещая лекции тайком, но вряд ли эти разрозненные посещения смогли создать у него объективную картину прошлого.

Власт пишет не только о недостатках, но и о достоинствах своего труда. Среди достоинств Ластовский называет язык, на котором написана его книга и взгляд на историю с точки зрения «пользы и вреда» для белорусского народа [7]. Действительно ли приведенные автором достоинства книги были таковыми на самом деле? Белорусский язык в начале ХХ в. состоял из большого числа диалектов, и вполне возможно, не являлся языком. Известный филолог того времени Е.Ф. Карский прямо указывал на то, что белорусское наречие является частью русского языка [8]. Основная масса белорусских националистов начала ХХ в. была родом из западных губерний Белоруссии, где ощущалось достаточно сильное влияние польского языка. Именно поэтому практически вся белорусская пропаганда велась на западных диалектах, не всегда полностью понятных для крестьян Восточной Белоруссии. Кроме того, научные изыскания на белорусском языке требовали использования русской или польской терминологии, поэтому неслучайно практически вся белорусская научная терминология имеет польское происхождение.

Впервые о белорусском народе, как о самостоятельном этносе, заявил Франциск (Франтишек) Богушевич, который под псевдонимом Матей Бурачок в начале 90-х гг. XIX в. в Кракове издал сборник стихотворений «Дудка белорусская». Хотя вполне допустимо, что еще раньше о белорусах как о самостоятельном народе высказывались авторы публикаций 1880-х гг. в газете «Гомон». Ф. Богушевич не смог доказать наличие белорусской независимости в Средневековье, поэтому основной акцент (хотя без всяких доказательств) в предисловии к сборнику был сделан на то, что белорусский язык был когда-то государственным языком мощного и сильного государства [9] Надо сказать, что творения Богушевича не нашли широкого отклика, поскольку были написаны на виленском диалекте с огромным количеством полонизмов, непонятных большинству белорусских крестьян. Однако «Дудка белорусская» стала настольной книгой белорусских националистов начала ХХ в., и именно поэтому Богушевича принято считать «отцом» белорусской литературы.

Власт Ластовский в своей «Краткой истории» пошёл ещё дальше. Он заявил о существовании белорусского этноса уже в начале государственной истории этого региона. По мнению Ластовского, белорусы сформировались в период «от первых времён до бегства полоцких князей в Литву (1129 г.)»[10]. Ластовского не смущает отсутствие каких-либо свидетельств о белорусах в это время: «… исторические известия … об объединении наших племён в народ белорусский не дошли до нас в наших летописях»[11]. Власт не стесняется состарить некоторые явления на пару веков (например, Витебское княжество появилось лишь в XII в. [12], а не в Х, как это утверждается в «Краткой истории» или вообще фальсифицировать события (например, Оршанского княжества в то время вообще не существовало)[13]. Причём феодальные войны великого князя киевского с полоцкими князьями, с точки зрения Ластовского, приобретают характер этнического конфликта между Южной Русью и белорусами.

В. Ластовский не использует этнонима «русских» по отношению к жителям средневековой Западной Руси, хотя, говоря о Великом Княжестве Литовском, он весьма часто называет его Литовско-Русским [14]. Литовское княжество, по мнению Ластовского, населено литовцами и белорусами. При этом в книге не объясняется, почему государство называется Литовско-Русским, хотя там не живут литовцы и русские, но только литовцы и белорусы.

Автор «Краткой истории» пытался выработать у белорусского читателя комплекс жертвы. По мнению Ластовского, независимая Белоруссия исчезла не потому, что оказалась нежизнеспособной среди соседей по причине слабого внутреннего состояния, а потому, что соседи, в первую очередь Московское княжество, стремились захватить белорусские территории. Власт называет врагов белорусского народа на разных этапах его исторического развития. Так, в период Киевской Руси врагами были великие князья киевские, в период Литовского княжества – сначала поляки, а затем московиты, после Люблинской унии Литовская Русь попало «в неволю к Польше»[15]. На этом история независимой Белоруссии, с точки зрения Ластовского, была закончена. В данном случае автор использовал выводы русской и польской историографии, которая именно дату Люблинской унии – 1569 г. – объявляла датой потери литовской независимости. В постсоветской белорусской историографии данная проблема рассмотрена по-другому. Образование Речи Посполитой стало добровольным объединением Литвы и Польши на равных правах [16].

Работая над своей «Историей Белоруссии», В. Ластовский давал идеологическую оценку различным историческим событиям. В это время белорусский национализм был экзотикой, чем укоренившейся идеологией. Даже в период Первой мировой войны, когда на оккупированной немцами территории было разрешено открывать учебные заведения на местных языках и наречиях, немецкие офицеры рассматривали белорусское движение как «некоторые сепаратистские стремления, которые развивают несколько археологов и литераторов из Вильно», чью деятельность «нужно причислить к местным делам, не имеющим политического значения» [17].

Интересно рассмотреть саму личность В. Ластовского – неординарного человека и активного национального деятеля. Он родился в обедневшей шляхетской семье, как и большинство будущих белорусских идеологов. Вся шляхта представляла собой явление сугубо польское, воспитанное в польской культуре и на польских традициях. Естественно все деятели белорусского движения на первоначальном этапе своего становления прошли польско-католическую школу воспитания и образования. Неслучайно В. Ластовский был членом Польской социалистической партии Литвы и Белоруссии [18], которая, действуя в западных губерниях Российской империи, никаким образом не стремилась отдать их под власть белорусского народа. Однако вскоре по каким-то причинам В. Ластовский покинул польскую партию. Причины этого поступка белорусские историки не называют. Вполне возможно, амбициозный политик не нашел применения в польской партии и он ушёл из польского национального движения. Ластовский неудачно пытается сдать экзамен по русскому языку на аттестат зрелости [19]. При этом не предпринимает попытки сдать экзамен повторно. Таким образом, у амбициозного молодого человека появился ещё один комплекс неполноценности – он не смог стать русским. Ластовский решил реализовать себя в зарождавшимся белорусском национальном движении. Оно не имело никаких устойчивых норм и правил. Даже язык для белорусских националистов был разным, так как единого литературного варианта еще не существовало, и каждый говорил, ориентируясь на диалект своей малой родины. В новой идентичности нашли себя в основном представители бедной преимущественно католической шляхты [20], воспитанной, как привило, в польских традициях.

Таким образом, на белорусское национальное движение начала ХХ в. и на одну из его основных книг – «Краткую историю Белоруссии» – серьезное влияние оказало польское национальное движение (программа первой белорусской партии вообще была написана по-польски и практически полностью повторяла программу польской социалистической партии). Белорусские националисты в начале ХХ в. смогли лишь повторить польские лозунги. В целом, белорусское национальное движение не смогло стать самостоятельным движением и не смогло завладеть умами белорусского населения. Только административный ресурс советской власти смог помочь проведению белорусизации, чем радикально деформировал самосознание большинства населения Белоруссии.

Литература

1. «Наша ніва». Першая беларуская газэта з рысункамі. 1910. – Факсімільнае выданне. Вып. 3. – 1999. – С. 5 – 7, 25 – 27, 43 – 44, 60 – 61, 75 – 78, 91 – 94, 110 – 113, 125 – 127, 140 – 143, 160 – 162, 173 – 175, 203 – 205, 222 – 224, 239 – 241, 258 – 260, 276 – 279, 292 – 293, 326 – 328, 341 – 343.
2. Ластоўскі В.Ю. Кароткая гісторыя Беларусі. – Факсімільнае выданне 1910. – Мн.: Універсітэцкае, 1992. – 126 с.
3. Там же. – С. 5.
4. Там же.
5. Там же.
6. Там же.
7. Там же.
8. Карскі Я.Ф. Беларусы. – Мн.: Беларускі кнігазбор, 2003. – 235 с.
9. Турук Ф. Белорусское движение. Очерк истории национального и революционного движения белоруссов. – М.: Государственное издательство, 1921. – С. 75.
10. Ластоўскі В.Ю. Кароткая гісторыя Беларусі. – С. 7.
11. Там же.
12. Калядзінскі Л.У. Віцебскае княства / Энцыклапедыя гісторыі Беларусі. У 6. т. Т. 2. – Мн.: БелЭн, 1994. – С 319.
13. Шынкевіч А. Орша / Энцыклапедыя гісторыі Беларусі. У 6. т. Т. 5. – Мн.: БелЭн, 1999. – С 357 – 358.
14. Ластоўскі В.Ю. Кароткая гісторыя Беларусі. – С. 15, 22, 24, 25 и т.д.
15. Там же. – С. 46.
16. Грыцкевіч А. Рэч Паспалітая. / Энцыклапедыя гісторыі Беларусі. У 6 т. Т. 6. Ч. 1. – Мн.: БелЭн, 2001. – С. 178.
17. Багдановіч А.Г. Ідэя дзяржаўнасці ў грамадска-палітычнай думцы Беларусі (1914 – сакавік 1917 г.) – С. 137.
18. Янушкевіч Я. Вяртанне з нематы. / Ластоўскі В. Выбраныя творы. – Мн.: Беларускі кнігазбор, 1997. – С. 6.
19. Там же. – С. 7.
20. Зайкоўскі Э. Роля канфесійнага фактару ў нацыянальный свядомасці беларусаў // Беларусіка-Albaruthenica: Кн. 2. – Мн.: Нац. навук.-асветны цэнтр імя Ф. Скарыны, 1993. – С. 269; Радзік Р. Рэлігійныя перадумовы фарміравання беларускай мовы // Беларусіка-Albaruthenica: Кн. 2. – Мн.: Нац. навук.-асветны цэнтр імя Ф. Скарыны, 1993. – С. 278.

А.Д. Гронский. Белорусское национальное движение начала ХХ в. и его влияние на массы.5

Начиная с середины 80-х гг. прошлого века, гуманитарная наука начала обращать большое внимание на зарождение белорусского национального движения. Это стало своеобразным открытием, появились ранее неизвестные имена, тексты и теории. Сегодня изучению белорусского национального движения уделяется большое внимание. Подчёркивается его влияние на крестьянство, интеллигенцию, но практически нигде не указываются факты, подтверждающие воздействие национальной идеи на белорусское общество.

Впервые идеи белорусского движения были озвучены за пределами географической Белоруссии в публикациях конца XIX в. – издаваемой в Петербурге газете «Гомон» и в изданном в Кракове сочинении «Дудка белорусская». Всё, что было до этого, можно считать «белорусским» только условно, так как использование белорусского языка в произведениях указывало скорее на региональную самобытность или территорию, где разворачивался сюжет того или иного произведения, чем на манифест самостоятельности белорусского народа или языка. Политическая публицистика, написанная перед и во время польского восстания 1863 – 1864 гг. не относится к белорусскому национальному движению, поскольку ее адресатом были не белорусы, как этнос, а крестьяне, как социальная группа [2, 3]. Кроме того, лидеры и активисты восстания на территории Северо-Западного края использовали для разных слоёв населения различные призывы. Так, К. Калиновский в «Мужицкой правде» по-белорусски призывал крестьян к переходу в унию, возбуждал ненависть к русским и православным, а в газете «Знамя свободы» по-польски обращался к горожанам с менее кровожадными призывами и уже не призывал к переходу в унию [5, с. 46 – 59, 61 – 66].

В конце 1902 г. оформилась первая националистическая белорусская партия – Белорусская революционная (позже – социалистическая) громада. Термин «националистическая» использован не случайно, поскольку определение национализма как идеологии, практики и группового поведения, подразумевает представление о приоритете национальных интересов своего этноса [7, с. 384] нашло свое отражение и в политической программе партии. Белорусская социалистическая громада появилась в Петербурге, поэтому для её распространения в Белоруссии понадобилось еще некоторое время. Громада призывала объединиться всех белорусов, независимо от их конфессиональной принадлежности; большинство членов партии составляли католики. Вообще католиками было подавляющее большинство деятелей белорусского национального движения начала ХХ в. [4, с. 269] Православное население отнеслось к этим идеям настороженно. Собственно белорусское движение, группировавшееся вокруг газеты «Наша нива» (она выходила в Вильне), охватывало лишь небольшую часть Северо-Западной Белоруссии. Самую сильную поддержку белорусский национализм получил на Виленщине и Белосточчине (районах не только католических, но и сильно ополяченных) [6, с. 278]. Таким образом, область распространения националистических идей была намного меньше области компактного проживания белорусов.

Почему крестьяне не поддерживали национальные устремления белорусских националистов? Один из возможных ответов на этот вопрос связан с тем, что для крестьянской массы наука, знание, образование - все то, что выходило за рамки их обычного кругозора, было либо на русском, либо на польском языке. Поэтому в крестьянском сознании образованный человек должен был говорить не на местном разговорном наречии, но на литературном русском польском языке. К началу ХХ в. крестьянство стремилось стать «более цивилизованным», то есть подстроить свой быт, обычаи и язык и под эталон городского жителя. Русский и польский языки также давали научную терминологию, отсутствующую в местных диалектах и наречиях, которые могли предложить лишь сельскохозяйственной терминологию или описать природные явления. Простые выходцы из западнорусских регионов, получив образование и переходя на русский язык, переходили в другой социальный статус, но не теряли своего этнического, чаще всего регионального самосознания. Таким образом, для большинства населения распространение русского литературного языка было лишь маркером более высокой социальной ступени, но не свидетельством культурной или национальной ассимиляции.

Таким образом, белорусское население, стремящееся дать детям качественное образование, не пополняло ряды региональных национальных движений. Значительная часть сельского населения была безразлична к националистическим изысканиям, поскольку этническая идентичность не являлась для них жизненно важным вопросом. В белорусской газете «Наша Нива» попадается очень много сообщений: всем хороша наша деревня, люди живут хорошо, богато, но нет у них интереса к «матчынай мове». В газете прослеживается явная тенденция: чем лучше живут люди, тем меньше их интересуют вопросы региональной этничности. Такие люди, наоборот, по словам корреспондентов газеты, «выворачивали» свой язык «на польский или русский лад».

Те, кто по каким-либо причинам не смог стать интегрированной частью высокой русской и польской культур, но уже успел оторваться от крестьянской или мелкошляхетской массы, пополнял ряды западнорусских националистов.

Для примера приведем несколько наглядных примеров, подтверждающих нашу гипотезу.

Мой первый пример – биография Элоизы Пашкевич-Тетки. Она воспитывалась в католической вере, жила у пропольски настроенной бабки. Если бабушка сделала из внучки ярую католичку, то почему она не смогла привить ей польскую идентичность? В детстве Элоизе внушили идеальный образ сильного, гордого и богатого поляка. Но этот идеал не соответствовал реальности, в которой жила Пашкевич. В гимназии она голодала и даже падала в голодные обмороки. Пашкевич давала частные уроки, искала возможности подработать, но жила не просто в бедности, а в нищете [1, с. 245]. Комплекс неполноценности и несоответствия внушенному ей в детстве идеальному образу, возможно, подсознательно укрепили ее в том, что она недостойна быть полькой. В то же время антирусское воспитание и шляхетская гордость не дали быть ей русской. Осталось найти иную идентичность, в которой Пашкевич могла бы реализовать себя и быть на первом месте. Такой идентичностью стала зарождавшаяся белорусская идея, на роль основателя которой могла претендовать Тетка. Таким образом, белорусское национальное движение – это то, что подходило для Тётки: католицизм, хотя и слабые, но антирусские высказывания, хотя и скрытая, но польская поддержка.

Мой второй пример – Вацлав Ластовский. Поиск собственной идентичности он начал с польского социалистического движения [8, с. 6]. Причины его выхода из Польской социалистической партии Литвы и Белоруссии пока никто из его биографов не описал. Но, судя по всему, он ушёл из партии из-за нереализованных ожиданий. Подтверждением этому является его попытка сдать экзамен по русскому языку, последовавшая сразу после разрыва с польскими социалистами. После неудачного экзамена Ластовский нашел себя в белорусском национальном движении. Ластовский был амбициозным человеком, что выражается в его весьма богатом литературном и публицистическом наследии. Белорусская идентичность стала для него психологической нишей, в которой Ластовский мог чувствовать себя гением и героем без всяких негативных воспоминаний о своем маргинальном положении в польской партии или неудаче на экзамене по русскому языку.

Конечно, комплекс неполноценности не следует абсолютизировать, но этот комплекс стал в ряду причин, обусловивших появление белорусского национализма. Стоит обратить внимание на то, что белорусский национализм начала ХХ в. состоял в основном из белорусов-католиков (а католики составляли меньшинство среди белорусов). Агитируя за белорусский язык, националисты в глазах крестьян представлялись чудаками, которые хотели оставить их на низком уровне развития, поскольку русский язык считался языком образования и науки. Белорусский национализм начала ХХ в. не был широко распространен в северо-западных губерниях и был ограничен небольшим регионом Северо-Западной Белоруссии.

Литература

1. Вітан-Дубейкаўская Ю. Cor ardens / Цётка. Выбраныя творы / Уклад., прадм. В. Коўтун; Камент. С. Александровіча і В.Коўтун – Мн.: беларускі кнігазбор, 2001. – С. 245 – 248.
2. Гронски А. Национално-религиозни погледи В.К. Калиновског // Српска вила. Часопис за књижевност, науку и културу. 2004. Бр. 20. – С. 56 – 68.
3. Гронски А. Национално-религиозни погледи В.К. Калиновског и њихови одјеци у «Мужичкој истини» за време пољског устанка 1863 – 1864. године // Унија: политика Римокатоличке цркве према православним Словенима / приредио Зоран Милошевић. – 1. изд. – Београд: Институт за политичке студије, 2005. – С. 279 – 306.
4. Зайкоўскі Э. Роля канфесійнага фактару ў нацыянальнай свядомасці беларусаў // Беларусіка-Albarutenica: Кн.2. – Мн.: Нац. навук.-асветны цэнтр імя Ф. Скарыны, 1993. – С. 263 – 271.
5. К. Калиновский: Из печатного и рукописного наследия – Мн.: Беларусь, 1988. – 208 с.
6. Радзік Р. Рэлігійныя перадумовы фарміравання беларускай нацыі // Беларусіка-Albarutenica: Кн.2. – Мн.: Нац. навук.-асветны цэнтр імя Ф. Скарыны, 1993. – С. 272 – 279.
7. Тураев В.А. Понятия и термины / Этнополитология. Учеб. пособие. – М.: Логос, 2004. – С. 381 – 387.
8. Янушкевіч Я. Вяртанне з нематы / Ластоўскі В. Выбраныя творы / Уклад . і прадм. і камент. Я. Янушкевіча. – Мн.: беларускі кнігазбор, 1997. – С. 5 – 24.

А.Д. Гронский. Образ Российской империи и белорусского национального движения в новом школьном учебнике по истории Белоруссии

Образ России в белорусских школьных учебниках истории появляется достаточно часто. Географическое положение современных стран, а также историческое развития этого региона не даёт возможности вычеркнуть Россию из курса истории. Территория современной Белоруссии была частью России или частью других государств, граничащих с Россией. Особенный интерес представляет история белорусских земель в составе Российской империи в конце XVIII – начале ХХ в. Этому периоду посвящено изучение истории в 9 классе средней школы. В центре моего внимания [1] находится новый учебник по истории Белоруссии за 9 класс, вышедший в 2011 г. и написанный С.В. Морозовой, В.А. Сосной и С.В. Пановым [2]. Большое внимание уделяется не только политической, экономической и социальной истории, но и развитию белорусского национального сознания и национальной политике российских властей по отношению к западным губерниям Российской империи. С конца XVIII в. белорусские земли вошли в состав Российской империи и, как замечают авторы нового учебника «возникли новые условия для формирования белорусского этноса, развития экономики и культуры Белоруссии». Российская администрация не старалась вести жёсткую политику на внь присоединённых землях. «Российские власти допускали компромиссы в своей политике на присоединённых землях, чтобы получить лояльность новых подданных империи». «В качестве законодательства в судебной сфере продолжал действовать Статут Великого княжества Литовского 1588 г.» (C. 3).

В то же время авторы учебника критикуют российскую администрацию за то, что местные жители (хотя и работали в чиновничьем аппарате) не имели возможности занимать высокие должности губернаторов и генерал-губернаторов, которые «занимали только чиновники, верой и правдой служившие самодержавию». В этом выражался «антинациональный» характер политики российской администрации. Не учитывается, что у империи был элементарный инстинкт самосохранения. Зачем назначать на ответственные должности местных поляков, если они в своей массе поддерживали все антироссийские выступления? Если бы имперская власть на высшие должности приводила антироссийски настроенных местных магнатов, то тогда можно было бы ставить вопрос о дееспособности высшей власти в империи. Эта логика поведения властей в учебнике не учитывается.

Ещё один упрёк в адрес российской имперской власти связан с тем, что «в Белоруссии отменялось магдебургское право» (С. 11). На самом деле, магдебургское право российской властью было отменено лишь в городах, которые раньше были частновладельческими или являлись центрами воеводств. Во всех остальных городах магдебургское право было отменено еще во время Речи Посполитой [3]. Однако в учебнике этот факт скромно умалчивается.

Белорусская культура в Российской империи, если судить по учебнику, переживала трудные времена. Она развивалась в условиях, когда отрицались самобытность и отличительность белорусского народа. Царское правительство считало белорусский язык диалектом русского языка» (С. 8). Это традиционный упрёк по отношению к России. Однако ни один белорусский исследователь не поднимает вопрос об отношении к белорусской культуре других народов. Кто в это время вообще признавал белорусов как отдельный народ? Таких стран не было. Ни российская, ни зарубежная наука того времени не видела в белорусах отдельного народа, а в белорусском языке самостоятельного языка. Критика России в этом отношении – дань интеллектуальным конструкциям белорусских националистов конца XIX – начала ХХ в. Их взгляды были восприняты советской историографией, которая видела в Российской империи «тюрьму народов», а после распада СССР, эти утверждения продолжили навязывать на уровне догм, не требующих доказательств.

Также цинично, по мнению авторов учебника, российские власти относились и к простому народу. «Белорусские крестьяне, как и другие податные сословия, интересовали власти Российской империи в первую очередь с точки зрения пополнения доходов казны» (С. 12), – утверждают авторы учебника, не учитывая, что такое отношение было характерно и для политики и Речи Посполитой.

Особый интерес представляет параграф «Белоруссия в период войны 1812 г» (C. 15-23). Понятие «Отечественная война 1812 г.» не упоминается. Война представляется как борьба великорусов и французов, хотя авторы не обходят вниманием героев войны, так или иначе связанных с Белоруссией. Пафосно описывается гибель генерала Кульнева, чье имение находилось в Витебской губернии: «Последним усилием генерал завернулся в шинель простого солдата, потому что пожелал умереть как простой рядовой великой российской армии» (С. 17). Не обходятся без внимания и мужество русских солдат под Бородино и в битве под Салтановкой (С. 17, 19).

В связи с войной 1812 г. следует отметить еще один характерный для белорусской идеологической риторики мотив. Это мотив о партизанах, образ которых особенно после Второй мировой войны стал символом народного сопротивления и позитивно воспринимается большинством населения Белоруссии. Каждый советский школьник, изучая историю, читал о партизанском движении 1812 г. Однако в новом учебнике истории оказалось, что партизанских отрядов в 1812 г. не существовало. Вместо них появились организованные с целью защиты имущества «отряды самообороны» (С. 19). Белорусским крестьянам полностью отказано в каких-либо иных причинах сопротивления нашествию, кроме как заботой сохранения собственного имущества. В Белоруссии не было партизанских действий. Естественно, что жители территорий, недавно вошедших в состав Российской империи, были настроены менее патриотично, т.к. у них общегосударственный патриотизм только начинал формироваться. Следует отметить, что и летучие партизанские отряды русской армии называются «небольшими войсковыми отрядами» (С. 19). Это мнение хорошо согласуется с современной государственной риторикой празднования в Белоруссии двухсотлетия не «отечественной», но «французско-русской войны». Вместе с тем, если белорусские крестьяне были подданными Российской империи, а в Российской империи война стала отечественной, то почему такое определение не может касаться и жителей белорусско-литовских губерний? Тем более, что авторы учебника заявляют, что «в победу России в войне 1812 г. внесли вклад и солдаты-рекруты из белорусских губерний». И что интересно, что большинство этих рекрутов прославились в Бородинском сражении (С. 21).

В этом параграфе упоминаются предвоенные проекты автономии для бывших польских территорий. В учебнике приводятся цитаты из этих проектов, коорые отражают отношение польской элиты к утраченной Речи Посполитой. Так, в записке М.К. Огиньского, поданной Александру I, говорится: «Часть Польши, присоединённая к Российской империи, составляла когда-то отдельное самостоятельное владение – Литву» и «если бы со времени присоединения к России забранных польских земель была создана одна провинция, сохранено имя Литва» (С. 15-16). Таким образом, Огиньский пишет, что к России в конце XVIII в. была присоединена часть Польши, но не земли Великого княжества Литовского. Польская элита не говорила о федеративном государстве, каким была Речь Посполитая. Вместе с тем в настоящее время в массовом сознании укореняется представление о том, что местная «белорусская» шляхта помнила свои литвинские корни и противопоставляла себя Польше.

После войны 1812 г. в литовско-белорусских губерниях появились тайные патриотические молодежные общества. По учебнику не просто понять, шла ли речь о польских или белорусских патриотах. Авторы весьма корректно и расплывчато заявляют, что члены обществ действовали на пользу «Отечеству» (С. 24). Совершенно непонятно, что именно понимается под «отечеством». Если бы в заявлениях тайных обществ и что-то говорилось о Белоруссии, то эти цитаты давно были стали бы известны, однако поскольку общества были польскими, то их деятельность скромно обозначают как «пользу для отечества». В вопросах к параграфу есть и такой: «Можно ли считать филоматов патриотами своего Отечества?» (С. 29). Вряд ли современный школьник сможет понять современные споры об идентификации и самосознании шляхты, поэтому «Отечество» выступает здесь как синоним Белоруссии. В приведенных в конце учебника вопросах авторы опять возвращаются к тайным обществам 20 х гг. XIX в. В частности, один из вопросов звучит так: «Докажите, что участникам обществ филоматов и филаретов было присуще чувство литвинского патриотизма» (С. 67). В настоящее время «литвинство» является новой формой белорусской идентичности. Политоним «литвины», по мнению некоторых белорусских историков, является этнонимом [4].

Для белорусской историографии большую проблему представляют польские восстания XIX в. Восстание 1830 – 1831 гг. в начале 1990 х гг. пытались объявить белорусским выступлением против русского владычества, но с течением времени белорусские историки стали относиться к восстанию более объективно. В анализируемом учебнике оно названо «восстанием 1830 – 1831 гг. в Польше Литве и Белоруссии». В учебнике указывается, что крестьяне и мещане присоединялись к повстанцам под принуждением, а один из лозунгов восстания был «за Польшу, за наше Отечество» (C. 26). Повстанцы также выдвигали и другие лозунги, которые в большей мере отвечали чаяниям белорусского населения. Это программа «государственности своего края» и давно наболевший крестьянский вопрос (С. 26). Школьник должен понять, что белорусские крестьяне готовы были воевать за белорусскую государственность на протяжении всей белорусской истории. Однако белорусских крестьян далеко не всегда волновал национальный вопрос. Так, в 1917 г. некоторые из них весьма агрессивно выступал против тех, кто называл их «белорусами» [5].

Одним из предводителей восстания 1830 – 1831 гг. был «проводник польской Демократии» (именно так!) Иоахим Лелевель. Он призывал к освобождению крестьян и его идеи находили много сторонников (С. 30). Одним из них стал помещик М. Волович. Он был участником восстания 1830 – 1831 гг., бежал во Францию, но затем тайно вернулся в Россию, создал из крестьян своей деревни небольшой отряд, «который вёл партизанские действия в Слонимско-Новогрудском округе» (С. 31). Любопытно отметить, что отряд, который боролся против российских властей, вел партизанские действия, а отряды, которые в 1812 г. боролись с французами, защищали своё имущество.

Авторы учебника некоторое внимание уделили церковной истории, в том числе ликвидации униатской церкви. Она была запрещена в 1839 г. и прихожане униатской церкви стали православными. При отмене унии «были утрачены многие старые книги, иконы, скульптуры и др. Верующие имели трудности с привыканием к новым иконостасам, русским молитвенным книгам, пониманием языка присланных из России священников» (С. 36). Обратим внимание, что западные губернии не воспринимаются как часть Российской империи, поскольку священники присланы из России. Следует отметить, что за два десятилетия до отмены унии униатское руководство уже стало постепенно ориентироваться на православные обряды и книги [6].

В параграфе о культуре первой половины XIX в. Адам Мицкевич, Владислав Сырокомля, Игнат Домейко указаны как польско-белорусские культурные деятели. У людей подобного плана, по мнению авторов учебника, «жило, хоть часто и подсознательное, чувство исторической отдельности, любви к Отечеству – литвинский патриотизм» (С. 58). Что касается литвинского патриотизма как чувства исторического эксклюзивизма, то его весьма точно описал академик Е.Ф. Карский: «..этот патриотизм был “белорусский”, но сущность его была польская. Он был белорусский по любви к территориальной родине и её пейзажной и бытовой обстановке, но вся жизнь белорусского народа понималась с чисто польской точки зрения: этот народ играл только служебную роль; его бытовое содержание, его поэзия не могли ожидать какого-нибудь собственного самостоятельного развития и должны были только послужить к обогащению польской литературы и поэзии, как самый народ должен был питать польскую национальность, в которой он считался» [7].

Параграфы о второй половине XIX в. посвящены реформам Александра II и Польскому восстанию 1863 – 1864 гг. Многие белорусские исследователи видят в восстании 1663-64 гг. не только польское, но и белорусское национальное движение, а одного из руководителей повстанцев – Константина Калиновского воспринимают как белорусского национального героя [8] Калиновского авторы учебника называют несвойственным ему, но укоренившимся в последние годы именем Кастусь это имя он получил только в 1920 е гг.

Восстание 1863 – 1864 гг., по мнению авторов учебника, было направлено «против самодержавия, сословного и национального неравенства», его целью было «возрождение государственности на землях бывшей Речи Посполитой» (С. 71). Но при этом нужно учитывать, что повстанцы стремились возродить не условную, но именно польскую государственность. Также в корректировке нуждается мнение о том, что все повстанцы стремились к ликвидации сословного и национального неравенства. Как известно, лидеры восстания принадлежали к разным политическим лагерям.

Авторы учебника следуют за крепко сложившимся стереотипом о том, что в Польше восстали поляки, а в Литве и Белоруссии – литовцы и белорусы. Вместе с тем национальные требования восставших отвечали лишь польским интересам и ничего не говорили о белорусах.

Достаточно корректно в учебнике говорится об участии в восстании крестьян. Чуть ранее утверждалось, что белорусские крестьяне массово шли за своим вождём Калиновским. Однако, на самом деле восстание сохраняло шляхетский характер. Крестьяне обычно забирались в отряды силой. Но часть из них действительно вступала в отряды повстанцев добровольно. Это, как правило, были государственные крестьяне. Авторы объясняют, что государственные крестьяне были недовольны реформами 1860 х гг., поэтому, даже, получив свободу, они приняли активное участие в польском восстании (C. 75). Это еще раз подтверждает то, что у белорусских повстанцев не было никакой самостоятельной национальной программы.

В вопросах к параграфу авторы просят выяснить, в чём заключалось духовное завещание Калиновского белорусскому народу? (С. 85) «Духовным завещанием» называют «написанные Калиновским в тюрьме и тайно переданные на свободу «Письма из-под виселицы», в которых Калиновский обращается к «мужицкому народу», т.е. крестьянам. В преимущественно социальных призывах отсутствуют национальные мотивы. В учебнике не упоминается, что Калиновский написал еще и «Письмо Яськи к мужикам земли польской», в котором прямо заявил: «Мы, что живём на земле Польской, что едим хлеб Польский, мы, Поляки из веков вечных» [9].

Одним из самых идеологизированных вопросов любого учебника истории, написанного в локальном постсоветском государстве, является проблема становления нации и национального самоопределения. Не обошло это стороной и белорусские учебники. Так, в рецензируемом учебнике написано, что «в условиях многоэтничной России особую остроту приобрёл национальный вопрос о реализации права народов на свободное, добровольное этническое, государственное, культурное самоопределение. Национальная интеллигенция стремилась пробудить самосознание белорусов и выработать национальную идею – представления, в которых народ отражает своё понимание себя как общности людей (нации) и смысла своего исторического существования» (С. 73). Таким образом, авторы разделяют как примордиалистские, так и конструктивистские представления о складывании нации.

Ещё с советских времён в исторической науке было выдвинуто мнение о том, что в Российской империи назревали национальные вопросы и почти у каждого большого народа созревало национальное самосознание. Как показал В.А. Тишков, в дореволюционной России только два национализма – польский и финский – могли претендовать на самостоятельность [10]. Об остальных «национализмах» он пишет: ««Национальные движения» в империи Романовых были маргинальной формой культурных и социально-политических манифестаций, крайне редко облекаемых в риторику национализма, а тем более в его сепаратистской форме» [11]. Таким образом, местные попытки возвести региональную самобытность в ранг субъекта политики В.А. Тишков не считает даже заявкой на национализм. Что же касается конкретно белорусской проблематики, она лишь подтверждает слова российского этнографа [12].

В советской историографии белорусский национализм, переименованный современными националистами в «белорусское национальное движение», рассматривался как явление не только позитивное, но и поддерживаемое абсолютным большинством белорусского населения. Альтернативой белорусского национализма был западнорусизм, идеология согласно которой белорусы являются частью русского народа, но имеют культурно-региональные отличия. Западнорусистских взглядов придерживалось большинство белорусского населения дореволюционной России. Авторы учебника весьма корректно рассказывают о западнорусизме. Однако о влиянии его идей на общество не сообщается. Наоборот, авторы стараются показать, что появившееся в первой половине XIX в. белорусоведение было антизападнорусистским и опровергало западнорусскую идеологию. Так, в 1860 е – 1910 е гг. были собраны фольклорные материалы, которые якобы «наперекор официальным установкам царского правительства подтвердили факт существования самостоятельного белорусского этноса» (С. 153). В гуманитарных исследованиях на этих землях превалировало белорусоведческое направление, представленное такими авторами, как Павел Шейн, Евдоким Романов, Евфимий Карский и Митрофан Довнар-Запольский (С. 153-154). Если вспомнить, что ранее в этом же учебнике указывалось, что белорусоведение и западнорусизм представляли разные точки зрения, то надо признать, что из четырёх перечисленных «белорусоведов» трое принадлежали к западнорусскому направлению, а Довнар-Запольский стал на позиции белорусизма далеко не сразу. Таким образом, современным исследователям надо признать, что белорусоведение появилось среди тех, кто не считал белорусов самостоятельным народом.

Особенно интересным является пассаж о белорусоведческой деятельности академика Е.Ф. Карского. Как пишут авторы учебника, «Карский показал самостоятельность белорусского языка в семье других славянских языков, обозначил территориальные границы его распространения и создал соответствующую карту. Исследователь научно обосновал национальную самобытность белорусов как самостоятельного славянского народа, который создал свою богатую и оригинальную культуру и имеет древние традиции. Исследование Е. Карского стало настоящей «энциклопедией белорусоведения»». В другом месте сообщается, что Карский изначально был «неправильного» мнения о белорусах и белорусском языке, считая белорусов частью русского народа, а их язык – наречием, но впоследствии будущий академик исправился: «Влияние западнорусизма испытали и некоторые белорусские ученые и деятели культуры. Например, уроженец Гродненщины, основатель белорусского научного языкознания и литературоведения Евфимий Фёдорович Карский изначально рассматривал белорусскую общность как “ветвь русского народа”, а белорусский язык – как “западнорусскую ветвь среднерусских говоров”. Он считал, что обучение белорусскому языку не должно идти далее начальной школы, среднее высшее образование и наука могут обеспечиваться через “общерусский язык”. В дальнейшем Я. Карский обосновал самобытность белорусов как самостоятельного славянского народа, осветил важнейшие этапы белорусского языка, его специфические особенности» (С. 88). Однако, если непосредственно обратиться к трудам Карского, то мы не увидим в нем такой перемены. Академик Карский до конца жизни в 1931 г. не считал белорусов отдельным народом, а белорусскую речь отдельным языком. Это можно проверить по его текстам, например, по классическому трёхтомному труду «Белорусы»[13], а также по отношению к нему белорусских писателей в конце 20 х гг. ХХ в.[14] Миф о том, что Карский доказал самостоятельность как белорусского народа, так и белорусского языка до сих пор сохраняется даже в исследовательской среде [15].

Тем не менее, несмотря на то, что белорусоведение создали и развили исследователи, не признававшие самостоятельности белорусов и стоявшие в основном на западнорусистских позициях, в учебнике постоянно предпринимаются попытки отделить западнорусизм и белорусоведение. В частности, один из вопросов, на которые школьники должны дать ответ, звучит так: «В чём сущность взглядов приверженцев западнорусизма? Сравните эти взгляды с белорусоведением?» (С. 88) Уже по факту противопоставления белорусоведения и западнорусизма подчёркивается то, что эти два понятия не могли сосуществовать. Однако именно исследователи и фольклористы, придерживающиеся западнорусских взглядов, создали белорусоведение как науку. Эта наука, по мнению западнорусов, рассматривала белорусов как ветвь русского народа со своим наречием.

Большое внимание в учебнике уделяется развитию белорусского самосознания. Важным источником, по мнению авторов учебника, в этом отношении является Всероссийская перепись 1897 г.: «О формировании национального самосознания свидетельствовали отношения жителей Белоруссии к языку. По переписи 1897 г. белорусский язык признали родным 60 % учителей, 40 % чиновников, 29 % почтово-телеграфных служащих, 20 % работников медицинских учреждений». «Перепись 1897 г. засвидетельствовала, что большинство жителей Белоруссии уже усвоило название “белорусы” и придерживалось его. Термин “Белоруссия” и название “белорусы” последовательно закреплялись за всей территорией проживание белорусского народа» (С. 147). Однако нужно заметить, что далеко не все респонденты называли свой родной язык сами, за них это делали переписчики, которые знали, что есть белорусское наречие (именно так!), на котором и должны говорить белорусские жители. Поэтому местных уроженцев записывали в белорусы, не считая их отдельным народом. Официальный документ зафиксировал кабинетное название белорусской народности. Анализируя различные источники конца XIX – начала ХХ вв., можно сделать вывод, что белорусское население знало понятий «белорус», называло себя «русскими», а к попыткам переименования иногда даже относилось весьма агрессивно [16].

В учебниках причудливо переплетаются националистические (национальные) и интернациональные взгляды. Это, кстати, вполне обычно для белорусской историографии. Например, понятие «великодержавный шовинизм» из советского дискурса перешло в современный национальный нарратив. Критикуя большевизм, белорусские националисты, тем не менее, используют его идеологию для критики России, в том числе и советского периода, называя «великодержавным шовинизмом» национальную политику русского правительства, игнорирование национальных требований окраин, пренебрежение политически маргинальных национальных движений.

В национальной белорусской гуманитарной традиции бытует устойчивое мнение о том, что русские власти от самого мелкого чиновника и до императора стремились к унижению белорусов, лишив их «исторического названия». Объединение Виленской, Витебской, Гродненской, Ковенской, Минской и Могилёвской губерний под общим названием Северо-Западный край воспринимается белорусским интеллектуальным сообществом как попытка уничтожить самобытность белорусов, а не, например, литовцев. Литва вообще практически не упоминается, хотя литовский национализм был гораздо сильнее белорусского и действовал на одной с ним территории. Ковенскую и часть Виленской губернии нельзя было назвать «белорусскими». То, что эти территории тоже находились в составе Северо-Западного края, игнорируется. Например, один из контрольных вопросов для школьников: «О чём свидетельствует тот факт, что царские чиновники по отношению к белорусским землям употребляли название “Северо-Западный край”?» (С. 88) Так же негативно, как и про чиновников, авторы пишут о ряде региональных организаций. Например, члены Русского окраинного союза «отрицали существование белорусской нации» (С. 120). Однако в это время практически никто не говорил о белорусах как о самостоятельной нации, за исключением нескольких представителей маргинальных национальных движений.

Более того, претензии в адрес тех, кто не разделял идеи белорусских национальных деятелей о существовании самостоятельного белорусского народа, предъявляются некоторым европейским правительствам. Так, один из лидеров белорусского национализма В.У. Ластовский в Лозанне призвал европейские народы помочь Белоруссии утвердить политические и культурные права, «но правительства европейских стран, втянутые в мировую войну, остались глухи к потребностям белорусской нации» (С. 134).

После Февральской революции в Российской империи начался неконтролируемый рост всевозможных общественных организаций. Белорусский национализм также вышел на публичную сцену: «Особенностью политического положения в Белоруссии в условиях двоевластия стало появление третьей силы (помимо Советов и буржуазных органов власти), которая представляла собой белорусское национальное движение» (С. 141). На самом деле эта «третья сила» была практически неизвестна, её влияние на ситуацию проследить весьма сложно. Французская исследовательница Элен Каррер д’Анкосс в книге «Евразийская империя» пишет о ситуации в Белоруссии в 1917 г.: «[…] интеллигенция мечтала о создании белорусской культуры» [19]. Иными словами речь о создании независимой Белоруссии не шла. Это наблюдение подтверждается ещё и тем, что Временное правительство отказалось вести переговоры об автономии Белоруссии, т.к. не считало белорусов отдельным народом (С. 142). Сама белорусская интеллигенция «с огромными трудностями формировалась в 1880 – 1890 е гг. из среды преимущественно католической шляхты, крестьян и мещан. Она была немногочисленная и недостаточно организованная, фактически не дошла до осмысления самостоятельности своего положения» (С. 146).

Новый учебник белорусской истории, описывающий положение Белоруссии в составе Российской империи, продолжает традиции белорусских деятелей национального движения конца XIX – начала XX вв. Согласно этим идеям, у белорусов всегда было обострённое национальное чувство, кроме того это население постоянно подвергалось национальному гнёту. Белорусы, жившие в конце XVIII – начале ХХ в., рассматриваются как носители самосознания, которое практически идентично современной белорусской идентичности. Однако в действительности проблема национальной государственности для белорусов встала только в конце описываемого периода. Говорить о том, что российские власти в XIX – начале ХХ в. не признавали самостоятельности белорусского народа, является очевидной модернизацией истории. Как заметил В.П. Булдаков: ««национальный гнёт» – субъективно-психологическое ощущение, вводить которое в теоретический оборот столь же бессмысленно, как рассуждать о количестве счастья или несчастья, приходящегося на душу среднего крепостного в каждый миг бытия» [18]. Наконец, следует также отметить, что идеи национального белорусского движения не получили серьезного распространения в обществе и долгое время были уделом узкой группы белорусской интеллигенции.

Литература

1. Об образе Российской империи в вузовских белорусских учебниках см.: Гронский А.Д. Образ Российской империи в белорусских вузовских учебниках истории // Историческое образование в высшей школе: формирование специалиста и гражданина: Материалы Всероссийской научно-практической конференции, Казань, 9-10 декабря 2010 / Сост. и отв. ред. Г.П. Мягков, Р.А. Набиев. Казань: Казанский университет, 2010. – 115 – 119.
2. Марозава С.В., Сосна У.А., Паноў С.В. Гісторыя Беларусі, канец XVIII – пачатак ХХ ст.: вучэбны дапаможнік для 9 га кл. устаноў агульная сярэдняй адукацыі з беларускай мовай навучання. – 2 е выд., дап. і перагледж. – Мінск: Выдавецкі цэнтр БДУ, 2011. С. 7 (далее ссылки на учебник приводятся в тексте в круглых скобках).
3. Грыцкевіч А. Магдэбургскае права // Энцыклапедыя гісторыі Беларусі. У 6 т. Т. 5. М – Пуд. – Мінск: Беларуская энцыклапедыя імя Петруся Броўкі, 1999. С. 6.
4. См. наиболее одиозную литературу: История имперских отношений: беларусы и русские, 1772 – 1991 гг. / Составление, перевод с беларуского языка, научное редактирование А.Е. Тараса. – Минск: А.Н. Вараскин, 2008.
5. Лёсік Я. Творы: Апавяданні. Казкі. Артыкулы / Уклад., прадм. і камент. А. Жынкіна. – Мінск: Мастацкая літаратура, 1994. С. 133: «Не нужно нам белорусов, долой белорусов!» – кричали крестьяне и учителя-белорусы, сжимая кулаки и сверкая глазами». Сам Язэп (Иосиф) Лёсик был белорусским националистом, но и он, как и большинство его сторонников, обращали внимание на факт того, что белорусские крестьяне не стремились ассоциировать себя с отдельным народом.
6. См., например: Теплова В.А. Брестская церковная уния. Предыстория, причины и следствия. // Уния в документах. Сборник. Составители В.А. Теплова, З.И. Зуева. – Минск: Лучи Софии, 1997. С. 55-57.
7. Карский Е.Ф. Белорусы. В 3 т. Т. 1. Введение в изучение языка и народной словесности. Минск: «Беларуская энцыклапедыя», 2006. С. 341.
8. О реальном, «небелорусском» положении дел в период Польского восстания см.: Гронский А.Д. Конструирование образа белорусского национального героя: В.К.Калиновский // Белоруссия и Украина: История и культура. Ежегодник 2005/2006. М., «Индрик», 2008. С.253-265. В белорусском журнале был представлен сокращённый вариант этой статьи: Гронский А.Д. Кастусь Калиновский: конструирование героя // Беларуская думка. – 2008. – № 2. – С. 82 – 87. См. рецензию: Вашкевіч А. Як Гронскі расправіўся над Каліноўскім // ARCHE. 2008. № 7,8. С. 51–72.
9. Каліноўскі К. За нашую вольнасць. Творы, дакументы / Уклад., прадм., паслясл. і камент. Г. Кісялёва. – Мн.: «Беларускі кнігазбор», 1994. – С. 241 – 242.
10. Тишков В.А. Российский народ и национальная идентичность // Профиль. 2008. № 24 (579). 23 июня. (http://www.profil.orc.ru/numbers/?=615).
11. Тишков В.А. Что есть Россия и российский народ // Pro et Contra. 2007. май-июнь. – С. 34.
12. Подробнее об этом см.: Гронский А.Д. Конструирование неимперской элиты в Российской империи (на примере белорусов) // Империи и империализм нового и новейшего времени: Сборник статей. – СПб.: Исторический факультет СБбГУ, 2009. – С. 225 – 232; Его же. Проблема белорусского национализма в начале ХХ в. // Управление общественными и экономическими системами [Электронный ресурс]: Многопредмет. науч. журн. – 2008. № 1. Орел: ОрелГТУ. С. 1 – 32. // www.bali.ostu.ru/umc/arhiv/2008/1/gronskiy.pdf
13. Карский Е.Ф. Белорусы. Т.1. С. 38, 41, 340, 357; Т. 3. С. 374, 382. При внимательном прочтении работ Карского можно найти множество свидетельств о том, как он относился к идее самостоятельности белорусского народа и белорусского языка.
14. См. например: Беларусизация, 1920-я гады: Дакументы і матэрыялы. /Уклад. У.К. Коршук, Р.П. Плагонау, I.Ф. Раманоўскі, Я.С. Фалей; Пад рэд. Р.П. Платонава і У.К. Коршука. – Мінск: БДУ, 2001. С. 245.
15. Сувалаў А.М. Праблема этнагенезу беларусаў у гістарыяграфіі канцаXVIII – пачатку ХХ ст. Аўтарэферат дысертацыi на суiсканне вучонай ступенi кандыдата гiстарычных навук па спецыяльнасці 07.00.09 – гiстарыяграфiя, крынiцазнаўства i метады гiстарычнага даследавання. – Мінск: БДПУ, 2011. С. 6. Автор пишет: «Согласно концепции Е.Ф. Карского, белорусы признавались третьим самостоятельным восточнославняским народом». Олнако Карский писал только о белорусской народности как части русского народа.
16. Карский Е.Ф. Белорусы. Т. 3. Кн. 2. С. 382; Лёсик Я. Творы. С. 133, 134 – 138; Баршчэўскі А. Вялікая і малая айчына ва ўспрыяцці беларусаў з Усходняй Беласточчыны // Беларусіка-Albarutenika. Кн.6., ч. 1. – Мінск, 1997. – С. 299.
17. Каррер д’Анкосс Э. Евразийская империя: История Российской империи с 1552 г. до наших дней / Пер. с фр. – М.: РОССПЭН, 2007. С. 170.
18. Булдаков В.П. Quo vadis? Кризисы России: пути переосмысления / В.П. Булдаков – М.: РОССПЭН, 2007. – С. 37.


1 Религия и общество-2: актуальные проблемы современного религиоведения: Сб. науч. трудов / Под общ. ред. В.В. Старостенко, О.В. Дьяченко. – Могилёв: МГУ им. А.А. Кулешова, 2007. – С. 23 – 25. 2 Актуальные проблемы современного гуманитарного образования: Материалы 3-й республиканской конференции молодых учёных и аспирантов, Минск, 29 ноября 2006 г. / Редкол.: В.И. Дынич и др. – Минск: РИВШ, 2006. – С. 175 – 180.
3 Проблемы войны и мира в эпоху нового и новейшего времени (к 200-летию подписания Тильзитского договора): Материалы международной научной конференции. С.-Петербург, декабрь 2007 г. – СПб.: Издательский Дом С.-Петербургского государственного университета, 2008. – С. 251 – 256.
4Традиции в контексте русской культуры: Межвузовский сборник научных работ. – Выпуск ХШ. – Череповец: ЧГУ, 2006. – С.141 – 148.
5Романовские чтения – 2: сб. трудов Международной науч. конференции / Под ред. О.В. Дьяченко. – Могилёв: МГУ им. А.А. Кулешова, 2006. – С. 14 – 16.

На главную