Голод 1932-1933 годов: «геноцид украинского народа»
или общая трагедия народов СССР?


Материалы круглого стола, проведенного Центром украинистики и белорусистики
на Историческом факультете МГУ 10 декабря 2007 года.

М.В. Дмитриев (д.и. н., профессор исторического факультета МГУ, директор Центра укранинстики и белорусистики):
Открывая нашу встречу, я хочу объяснить ее особенности. Задача встречи с одной стороны очень простая и прагматична. Это не исследовательская встреча, но это круглый стол, продиктованный потребностями преподавания истории Украины на нашем факультете и обсуждения связанных с историей Украины проблем. Поэтому задача состоит в том, чтобы взглянуть на состояние историографии по проблеме голода 1932-1933 гг. на Украине и вне Украины; и в нынешних обстоятельствах самый важный вопрос таков: есть ли основания оценивать голод 30-х гг. как «геноцид украинского народа»? К постановке этой проблемы, как главной проблемы нашего «круглого стола», нас принудили три причины. Все знают сегодня, что коллективизация в СССР сопровождалась страшным голодом; об этом широкой общественности стало известно в 1980-е гг. Голод, как известно, охватил не только Украину, но также Северный Кавказ, Казахстан, часть Поволжья, Центральный Черноземный округ, часть Урала и Южной Сибири. Поэтому невозможно было не удивиться, узнав об интерпретациях голода на Украине, как специально направленной на уничтожение украинской нации (или этноса, по другим толкованиям) политике. Ещё неожиданнее было узнать о решении Верховной Рады Украины считать голод на Украине геноцидом украинцев. Только что мы узнали, что в Раду внесено предложение ввести уголовное наказание, по аналогии с Германией, против тех, кто публично отрицает факт геноцида украинского народа во время голодомора. Но, как любят повторять, политика есть политика, её не делают в белых перчатках и пр. Однако, когда становится известно, что не только политики, но и украинские историки считают признанным, что голод 1932-1933 гг. был ни чем иным, как мероприятием по истреблению украинского народа, удивление превращается во что-то иное, в острое беспокойство, и, разумеется, появляется потребность выяснить, какие новые данные о голоде накопились в историографии, какие исследовательские результаты стоят за таким драматическим выводом политиков и ряда историков?
Вторая причина обращения к этой теме – это потребности курса по спорным и ключевым проблемам истории Украины, который мы хотели бы продолжить читать на Историческом факультете (он читался в 1992 году и потом 4 раза в 2000-2006 гг.) и равным образом давнее желание подготовить когда-нибудь пособие по сопоставительным аспектам истории России и Украины и взаимосвязям истории двух стран.
Наконец, третий мотив – желание продолжать развивать диалог с украинскими историками. Когда я спонтанно, узнав о том, что 2008 год объявлен официально годом памяти о жертвах украинского голода, запланировал круглый стол, казалось, что будет сравнительно просто пригласить и принять в Москве украинских коллег - тем более, что в середине ноября украинское посольство организовало именно в Москве ряд встреч с украинскими историками, специалистами по этой проблематике. Но из-за ограниченности ресурсов нашего Центра обеспечить участие украинских коллег в этом круглом столе не удалось.
Открывая круглый стол, добавлю еще две детали. Это академическое обсуждение, и одно из наших академически-прагматических намерений - поместить материал обсуждения на сайте нашего Центра с приглашением к заинтересованным и профессиональным историкам продолжить обсуждение проблемы голода 1932-1933 гг. на Украине. Вторая деталь: в начале апреля 2008 г. мы будем проводить конференцию: «Украина и Россия: история и образ истории» и на этой конференции одна из сессий будет посвящена голоду на Украине и вне Украины в годы коллективизации.
Завершая преамбулу, я хочу прояснить, какие именно вопросы вынесены на обсуждение (хотя я не знаю, какие ещё вопросы будут подняты другими участниками нашего круглого стола). Нас интересует: какие научные результаты накоплены в историографии по вопросу о том, почему на Украине в 1932-1933 гг. случился страшный голод? Второй вопрос: что известно о причинах голода вне Украины, чем украинская ситуация отличалась от ситуации в других регионах СССР? Ведь совершенно очевидно, что голод в СССР в 30-е гг. следует рассматривать в широком контексте. Центральный, третий вопрос: какие же аргументы источниковедческого и историко-эмпирического порядка стоят за утверждением, что голод 1930-х гг. был направлен против украинского народа как нации или как этноса, что это был геноцид украинцев? Какие источники мы получили для того, чтобы проанализировать и оценить политику центрального руководства СССР по отношению Украине в контексте голода 1932-1933 гг.? К этим вопросам добавляется вопрос об альтернативных объяснениях голода 1932-1933 гг.
Первым запланировано выступление Андрея Владиславовича Марчукова.

А.В. Марчуков1 (канд. исторических наук, Институт российской истории РАН):
Вы поставили много вопросов, и они все основательные и даже превосходят по масштабам рамки нашего круглого стола, задачи которого я понимал несколько в другом ключе, менее широко, более камерно.
Понятно удивление многих людей, не соприкасавшихся, с этой темой и не знакомых с политическими веяниями последнего времени. Появление этого вопроса как политического и законодательного в ноябре 2006 г. давно назревало, оно не явилось большой неожиданностью. Тут надо признать, что не совсем правильно называть инициаторами упоминавшегося закона именно политические круги, в том числе В. Ющенко. Идеологию голода как геноцида украинцев вырабатывали, отстаивали, популяризировали (и воздействовали на власть в нужном духе) представители украинской гуманитарной интеллигенции, в том числе историки. Поэтому в 2006 г. обе стороны взаимно поддерживали друг друга. Никакая власть сама по себе выдумать ничего не может, но она использует тот ресурс, который ей предлагают. В случае с современной Украиной, это националистический ресурс, для которого характерно несколько ключевых пунктов – мифов. В интерпретации истории XX в. – это идея о голоде как сознательном геноциде украинского народа, устроенного Москвой.
Как формируются националистические мифы и как их использует власть, наглядно видно (если отвлечься от заданной тематики) на примере мифа о т.н. «батуринской трагедии», который начинает активно муссироваться на Украине в связи с предстоящим юбилеем Полтавской битвы. Взятие войсками Меншикова Батурина и уничтожение им несколько тысяч человек (в основном, военных) трактуется как очередной геноцид. Хотя это был всего лишь эпизод войны, причём довольно типичный для любой войны, и в том числе той, чему есть немало примеров. Тем более, что ответственность за гибель людей (гарнизона и части мирных жителей, кстати, спасавшихся в городе от шведских войск, а вовсе не от российских) лежит не столько на Меньшикове, сколько на Мазепе. Вступив в тайные отношения со шведами, он скрывал этот факт от населения, в том числе от казаков, сидевших в Батурине (о его истинной линии знали только единицы). Не знали этих нюансов и российском стане, считая батуринцев изменниками (В.А. Артамонов). Но о Мазепе и «популярности» его политики среди народа и казаков власти Украины и создатели мифов из числа гуманитарной интеллигенции стараются не распространяться.
То есть формируется представление о череде «геноцидов», как средстве сломить и покорить Украину, и, соответственно, создаётся образ врага в лице России.
Возвращаясь к вопросу о голоде, надо сказать, что концепция голода 1932-1933 гг. как геноцида украинцев родилась в начале 1980-х гг. (а в СССР о голоде стали говорить лишь после выступления В.В. Щербицкого в 1987 г.). До этого она представала в неоформленном виде в воспоминаниях эмигрантов послевоенной волны, а также в виде журналистских расследований. Ситуация изменилась в 1980-е годы, когда при Гарвардском университете была запущена программа по исследованию голода 1932-1933 гг. на Украине, и в её результате появились две книги, которые создали соответствующий взгляд советологии и позднее, украинской историографии.
Это книги Р. Конквеста и Д. Мейса. В них был сформулирован тезис о том, что голод – это геноцид, направленный против украинского народа. Если Конквест акцентировал внимание на социальных аспектах (уничтожении украинского крестьянства), то Мейс на первый план выводил национальные факторы и выдвигал идею о том, что украинцев уничтожали исключительно по их этническому происхождению. Большое число украинских историков, политологов и журналистов придерживается версии, ставшей, так сказать, традиционной: голод был нацелен на уничтожении украинцев, УССР пострадала больше других регионов Советского Союза, при этом голод в этих регионах также в первую очередь затронул население «украинского» происхождения (Кубань, кубанских казаков). В Поволжье, Нижнем и Южном Урале, Казахстане также, по мнению украинских историков, страдало, прежде всего, украинское население, которое появилась в этих регионах в ходе миграций конца XIX – начала ХХ вв., вызванных аграрным перенаселением малороссийских губерний.
Эта точка зрения встречала и встречает массу вопросов, на которые приходится отвечать, а делать это, по мере изучения проблемы, становится всё труднее. Ведь голод поразил весь Советский Союз – Среднее и Нижнее Поволжье, Северный Кавказ, Центральное Черноземье, Урал, часть Сибири, Казахстан. От него погибали русские, казахи, немцы, а в УССР голодали не только украинцы, а представители всех проживавших в ней народов. Люди умирали не по национальному признаку, а по месту проживания: повышенная смертность наблюдалась в сельской местности (по всему СССР), а городе она имела примерно естественный характер, хотя горожан-украинцев по УССР насчитывалось до 6 млн. человек.
Наиболее осторожные украинские историки, например, С.В. Кульчицкий (который, по его словам, 20 лет занимается этой темой), понимая слабость и уязвимость концепции уничтожения украинцев как этноса, выдвигает иную концепцию, представленную в его новой монографии с характерным названием: “Почему он (Сталин) нас уничтожал?”. Хот по сути ничего нового в ней нет, поскольку эта концепция является, по сути, повторением того, что двадцать лет назад утверждал Мейс.
Раньше С.В. Кульчицкий писал о голоде, как результате социально-экономической политики сталинского руководства. Однако теперь украинский исследователь утверждает, что голод был обусловлен двумя разнонаправленными причинами. Первая – это социальные и экономические причины («террор голодом» как метод создания колхозного строя и новый раунд «коммунистического штурма»). Вторая же (и тут Кульчицкий повторяет мнение Мейса) - национальная (Сталин и кремлевское руководство уничтожали украинцев не столько как этнос, сколько как национальность, как граждан «суверенного украинского государства»).
При этом, когда это требуется для доказательства этой «новой–старой» концепции «Мейса–Кульчицкого», украинский историк снимает ответственность с местных украинских руководителей, напоминая, что Советский Союз был жестко централизованным государством и местное руководство ничего не могло сделать против воли кремлевского режима, на который и возлагается ответственность за «голод–геноцид». А чтобы доказать, что голод являлся ни чем иным, как уничтожением украинцев как нации, Кульчицкий пишет, что до голода Украина была практически самостоятельным, суверенным образованием, и только голод и репрессии второй половины 1930-х гг. позволили преобразовать Союз в централизованное государство, где всё решает центр, и уничтожить республиканскую самостоятельность. Кто читал последние работы Кульчицкого (не говоря уже о других, менее аккуратных и взвешенных украинских исследователей), заметит массу противоречий: как между тем, что он писал раньше и теперь, так и даже между его нынешними утверждениями, которые нередко противоречат друг другу, как, скажем, приведённые выше.
Между тем большую роль в опровержении устоявшегося мифа о «голодоморе» сыграли западные исследователи. С конца 1980-х гг. на Западе появились работы, оспаривавшие идею о том, что голод был заранее спланированным геноцидом, направленным против украинцев (А. Ноув, A. Nove). В 2004 г. вышла работа Р.Дэвиса и С. Виткрофта2, где они прямо отвергают идею о том, что голод носил сознательно спланированный характер. Более того, они приводят выдержки из письма Р. Конквеста, в котором он написал, что согласен с утверждением о том, что Сталин не планировал специально голод с целью уничтожения отдельных групп населения. Фактически это означает, что единственный из ныне живущих создателей теории «голода–геноцида» отказался от своего прежнего взгляда. Последним аргументом у историков - сторонников теории «геноцида» осталась теория Мейса, которая и получила теперь «зеленую улицу». Согласно этой теории, украинцев уничтожали не как этнос, а как нацию, как граждан украинского государства, как политический фактор.
Нынешний, 2007 год, стал очень интересным с точки зрения общения украинских и российских историков. До этого в России тема не привлекала внимания, но в 2007 г. произошел информационный взрыв. В ответ на принятие закона о геноциде Верховной Радой Украины, подписанного Ющенко (его главным инициатором), появилась статья в «Родине». Весной приехали украинские историки (С. Кульчицкий и Ю. Шаповал) и состоялся «круглый стол» в «Родине». У украинской стороны остались очень негативные впечатления. Все российские участники встречи в очередной раз отвергли концепцию геноцида. Наконец, недавно, в ноябре, из Украины приехали другие историки и журналисты, которые ещё более прямолинейно изложили точку зрения на голод как на геноцид. Следующим шагом стал наш сегодняшний круглый стол. Надеюсь, что сегодня получится что-то более конструктивное - во всяком случае, для выяснения позиции и в отношении позиции «голодомора» как идеологической конструкции и в отношении голода как такового, факт которого никто оспаривает, ибо все признают, что голод был, что он имел масштабный характер.

Б.А. Безпалько (ГУК г. Москвы «Библиотека украинской литературы»; ЦУБ МГУ):
Я хотел бы сделать ряд небольших дополнений и замечаний к тому, что сказал Андрей Владиславович, который изложил весьма четко существующие сейчас на Украине взгляд на голод 1930-х гг.
Хочется коснуться масштаба обсуждения этой проблемы на Украине и того, какое именно число жертв называется. Прочитав выступления президента В. Ющенко, мы видим, что в его высказываниях масштаб этой трагедии предстает как колоссальный. Так, если украинские историки обычно дают цифры от 1-2 млн. до 6 млн. жертв, то в одном из своих интервью , данному израильской газете “Едиот Ахоронот”, Ющенко утверждает, что во время «великого голода» было уничтожено 10 млн. человек, а всего же потери украинцев в период с 1929 по 1979 г., в т.ч. от голода, составили 40 млн. человек3. Согласно точке зрения В. Ющенко , голод был «усмирением нации».
Сама терминология, которая употребляется при обсуждении этой проблемы, также имеет особый характер. Употребляется не слово “голод”, а слово “голодомор”, т.е. уже этим словом предполагается, что кто-то кого-то голодом убивает, уничтожает.
Голод 1930-х гг. называют украинским Холокостом. Налицо настойчивая актуализация этой темы, которую никто до определенного момента не поднимал как тему политической жизни. Историками, политиками и публицистами она систематически поднимается именно в последние несколько лет.
Я не могу согласиться с тем, что концепция голода как геноцида возникла лишь в 1980-е гг. Сама интерпретация голода как попытки уничтожить определенную этническую группу была сформирована в среде украинской эмиграции еще очень давно, еще в 40-е гг.

А.В. Марчуков:
Даже раньше в 1936 г.

Б.А. Безпалько:
Да. Очень давно. Р. Конквест и Д. Мейс придали этой концепции вид доказанного факта, подтвержденного, по их мнению, наукой. Книгу Р. Конквеста на Украине активно публикуют и теперь (когда в Культурном центре Украины на Арбате проходила выставка “Рассекреченная память”, там тоже продавалась книга Конквеста), хотя её вывод по проблеме голода как геноцида, как отметил Андрей Владиславович, был пересмотрен самим Конксвестом. Можно сделать увидеть, что на Украине популяризируется не одна лишь концепция Мейса, но используются разные концепции голода, которые говорят о том, что украинцев уничтожали по этническому признаку.
Наряду с проблемой голодомора, возникает несколько другая проблема: проблема украинизации. В публикациях последних лет отмечается, что в 1930- ее гг. украинизационные процессы были свернуты и вместо них начался процесс постепенной русификации. Более того, как утверждается, началась сознательная и целенаправленная политика изменения этнической карты Украины путем организованной миграции русского населения в опустошенные голодом районы, а украинцев, якобы, заставляли уходить в другие места. Таким образом, центральная власть, как утверждается, решила ассимилировать украинское население СССР.
Посвященные голоду книги, находящиеся в Библиотеке украинской литературы в Москве, можно разделить на несколько категорий. Первый тип - это мемуары, которые сложно отличить от художественной литературы. Второй тип – документы общесоюзного, партийного и республиканского значения. Наконец, можно встретить публицистические материалы. Много публикаций общего, обзорного характера, в которых трактуется и вопрос о голоде. Однако научных исследований, за исключением книг Р. Конквеста и С. Кульчицкого, почти нет. И насколько я могу судить, на основе найденных и опубликованных источников невозможно доказать, что украинцев уничтожали по этническому признаку. Правда, В.И. Марочко недавно сообщил, что нашел в архиве телеграмму, в которой Сталин заявил, что он очень недоволен происходящими на Украине событиями. Однако и эта телеграмма не приносит никаких аргументов в пользу тезиса о том, что Сталин хотел уничтожить украинцев...

А.В. Марчуков:
Я дополню Богдана Анатольевича. Насчет документов – это совершенно верно, и даже уважаемый мной С.В. Кульчицкий неоднократно подчеркивает, в т.ч. в своих новых текстах, что на основании имеющейся документальной базы невозможно утверждать, что Сталин и Москва уничтожали украинцев как этническое и как национальное сообщество. Однако это не мешает ему строить концепцию геноцида. И вот почему у него и его единомышленников (Ю. Шаповала и др.) возникла идея развести этнический и национальный принципы: они подстраивают свои идеи под известную Конвенцию ООН о геноциде, а там как раз оба эти понятия – этническая и национальная группа – присутствуют как две отдельные категории геноцида. Поэтому Кульчицкий пишет, что, если мы (т.е. украинская сторона) будем утверждать, что украинцев уничтожали как этнос, то это нас только отдалит от критериев конвенции ООН (так как нет никаких доказательств того, что голод был спланирован для уничтожения этнических украинцев). И поэтому надо напирать на то, что украинцев уничтожали как национальную группу, как «граждан Украины», тогда это приблизит наши суждения к нормам Конвенции ООН, и мы сможем заявлять, что голодомор был геноцидом со всеми вытекающими последствиями. Вот такая логика...

В.И. Мироненко (к.и.н., Институт Европы РАН):
Концепция голода 1930-х гг. как геноцида - это действительно самое слабое место в трудах украинских историков на эту тему. С точки зрения источников, мнение о том, что события на Украине во время голода 1932-1933 гг. носили характер геноцида, никак не подтверждается. Самое интересное, что сами украинские коллеги это прекрасно понимают. По существу, речь идет о трех документах. Это постановление СНК и ВКП(б), в котором упоминается украинский национализм как опасность в социалистическом строительстве4, затем известное письмо Сталина Кагановичу, где он характеризует украинскую Коммунистическую партию, как партию плохих коммунистов5 и, наконец, то, о чем недавно говорил в Украинском центре на Арбате В.И. Марочко - некая телеграмма, о которой я пока ничего не знаю. Количество и сам характер этих документов – очень шаткое основание для построения такой идеологической конструкции. Украинские авторы это прекрасно видят и теперь заменяют этнический критерий геноцида на национально-государственный.
Они также прибегают к другим приемам, говоря, например, о том, что преступники не оставляют после себя документов. Это никак не оправдывает их концепцию, а приравнивание трагедии голода к Холокосту еще раз высвечивает ее несостоятельность. Во время последнего приезда В. Марочко и Р. Пирога в Москву, я, признав голод 1932-1933 гг. социальной катастрофой, попросил привести их хоть какие-нибудь ранее неизвестные документальные доказательства теории геноцида. Увы, ничего нового (за исключением телеграммы, указанной В. Марочко), они назвать не смогли. Умножение опубликованных действительно шокирующих свидетельств очевидцев голода, попытки установить число его жертв важны с научной точки зрения, но вряд ли это можно считать достаточным основанием для изменения существующей точки зрения, сформулированной одним из наиболее авторитетных исследователей этих событий Р. Конквестом.
Кстати, мне приходилось слышать от известного журналиста Виталия Коротича, что Р. Конквест в беседе с ним в годы его работы в США неоднократно говорил ему о том, что ему не удалось найти факты, которые позволяли бы характеризовать эти трагические события как геноцид украинского народа. Украинские коллеги под сильнейшим эмоциональным воздействием материала, который они исследуют, пока смогли доказать лишь огромный масштаб социальной катастрофы. Но не более того.

Б. А. Безпалько:
Смотря на то, что происходит, можно увидеть, что концепция голодомора как геноцида фактически является конструкцией определенного политического мифа.
В первом варианте законопроекта о голодоморе, направленном президентом Украины в парламент, говорилось о необходимости консолидации украинской нации – как одной из задач6.

В.И. Мироненко:
Совершенно верно. Но это уже другая сторона проблемы, которую нужно обсуждать.... Но, возвращаясь к истории, подходы, которое выбрали украинские историки, на мой взгляд, не приближают нас к пониманию исторического процесса. Более того, предложенная ими концепция и используемые методы исследования могут лишь отдалить нас от такого пониманию, от вскрытия истинных причин и движущих механизмов, приведших к трагедии в начале 1930-х. Готовясь к нашей встрече, я открыл интернет и обнаружил большой, содержательный и весьма интересный материал Сигизмунда Миронина . Что сразу привлекло моё внимание? Анализируются все стороны проблемы, и возникает сложная стереоскопическая картина, где исследуются и политические, и экономические моменты, и погодные условия, и т.п. - но отсутствует очень важный факт – это экспорт зерна из Советского Союза. Обращаясь к этому показателю, мы видим разительное увеличение экспорта зерна в 1932 и 1933 гг., более чем десятикратное увеличение: где-то с 300 тыс. до миллионов тонн в год. Что стоит за этими цифрами и другими фактами? На мой взгляд, гетерогенное явление, порождённое разными причинами, и главная задача исследователя, конечно же, разобраться в механизмах голода, причинах его возникновения, распространения и масштабов. Но в этом контексте, пропагандируемая по откровенно политическим и, на мой взгляд, ошибочным соображениям сегодняшнего дня украинская концепция голода как геноцида, теперь усиленная и правовыми нормами, становится препятствием на пути более глубокого понимания того, что на самом деле происходило.
И это касается даже не только данной конкретной проблемы, а, на мой взгляд, и проблемы, может быть, даже более широкой. Так, меня очень огорчает то, что, например, феномен русской революции, все, что связано с революцией, ушел из поля зрения исследователей и стал для многих terra incognita. В чем теперь обнаруживается основная сложность? В том, что во время естественного процесса накопления и углубления научного знания фактически возникают искусственно созданные серьезные интеллектуальные препятствия...

А.В. Марчуков:
Скажите, пожалуйста, вот у упомянутого Вами автора не указано, когда были заключены эти контракты по зерновым поставкам?

В. И. Мироненко:
Он вообще о них не говорит, в чём я вижу ошибку... Я говорю, что он неплохо перечисляет другие факты, факторы и причины голода, однако об экспорте зерна ничего не пишет...

Н.Л. Рогалина (д.и.н. профессор исторического факультета МГУ):
Вопрос о заграничных поставках зерна усилиями Виткрофта очень хорошо освещен. Кроме того, в пятитомном издании “Трагедия советской деревни”, даны таблицы, в том числе по поставкам экспортного зерна. В 1930-м г. экспорт составлял 4.8 – почти 5 млн. т., в 1931 г., который по урожаю был значительно хуже 1930г. – 5.2 млн. т., так как индустриализация требовала увеличения экспорта зерна на 5-8. млн. т ежегодно. 1932 – 1.8 млн. т.,1933г. – 1.7 млн. т. В 1930г. от экспорта зерна было получено 883 млн. рублей, а от нефти и продуктов леса – 1430 млн. руб,. В 1932- 33гг., когда голод в стране свирепствовал вовсю, хлебный экспорт составил суммарно 369 млн. руб., а лесоматериалов и лесопродуктов – почти 1570 млн. руб., то есть в 4 раза больше! 7 Таким образом, материальная выгода от продажи хлеба не была значительной и соответствующий вклад в индустриализацию не велик. Непомерно велика оказалась нравственная, человеческая цена этого вклада со стороны народа.
Конечно, голод должен рассматривать с точки зрения его глубинных причин и долгосрочных последствий. Мы сравниваем три голода: голодная катастрофа 1921 г., голодомор 1932-33 гг., послевоенный голод 1947-48 гг. Голод 1932-1933 гг.– был организованным и рукотворным, он обрушился на разные народы СССР.
Что же касается Украины, я могу сказать, есть косвенные документы, которые показывают связь голода с национальными проблемами. Вот, документ из “Трагедии советской деревни”. “ЦК СНК отмечает, что вместо правильного большевистского проведения национальной политики в ряде регионов Украины украинизация проводилась механически, без учета конкретных особенностей каждого района, без тщательного подбора большевистских украинских кадров, что облегчило буржуазным националистическим элементам – петлюровцам и пр. создание своих контрреволюционных ячеек и организаций”8.
После 1932 г. украинизация свертывается, идут в ход обвинения в буржуазном национализме, а потом, следующая волна борьбы с “националистами” - 1937 г. Каковы были последствия политики начала 1930-х годов, голода, раскулачивания, репрессий и т.д. Большой террор 1937 года, сотни тысяч коллаборационистов в годы войны9.
Что ещё мы знаем из опубликованных ныне документов, в частности из этого пятитомника “Трагедия советской деревни”? Видно, что внутри руководства Украина были сложные отношения. Местные работники, руководители – Косиор, Чубарь и Постышев - просили снизить поставки, сократить планы, посылали сигналы... А вот пример из настроений местного актива. Когда был дан план хлебозаготовок на 1932 г., то было отмечено 220 случаев отказа со стороны колхозов и совхозов. И только в двух случаях план был сразу принят. Сельское руководство высказывалось следующим образом: “План прикончит район”, “Возьмите у меня партбилет, но я плана не приму”; «План примем при условии, что государство сразу окажет нам помощь»; «Не хочу оставлять колхозников голодать, не хочу идти под суд. Поэтому быть председателем не могу» и т.д. На Украину, как на житницу страны, было наложено огромное бремя, но когда появлялись признаки голода, по решению Москвы стали посылать зерновые ссуды, сокращать планы, шла “торговля” между украинским руководством и центром относительно плановых норм, посылали зерно, чтобы остановить голод.
И последнее, что я скажу, так как новых источников действительно много, и это важно и интересно. Как люди сами спасались от голода? Вы знаете книгу Е. А. Осокиной “За фасадом сталинского изобилия” (М., 1998)? Сейчас она готовит книгу “Торгсин”, о торговле с иностранцами в том числе и золотыми изделиями. Книга основана на документах Российского Архива экономики (РАЭ). Выясняется, что в деревне был чекан, то есть золотые монеты из чистого золота, сохраненные от дореволюционных или более свежих, нэповских времен, а в городе – «лом» то есть изделия из менее качественного металла. География голода показывает, что Украина обеспечивала более пятой части скупки золота по стране. Наиболее высокие показатели выполнения плана приходятся на самые голодные месяцы – апрель, май, июнь 1933 г. Всего за голодные месяцы люди принесли золота более чем на 20 млн. руб. Элитная Москва и вымирающая Украина почти на равных обеспечивали треть выполнение плана по скупке золота 1933 г! Если бы Торгсин раньше открыл свои филиалы на периферии страны, больше людей было бы спасено.
Я упомянула новые или до сих пор незамеченные источники, с которыми надо считаться... В целом же мы можем так сказать: голод 1932-1933 гг. – это, как и раскулачивание, социальный геноцид, а не национальный.

Б. А. Безпалько:
Иными словами уничтожение именно крестьянства, а не нации или этноса?

Н.Л. Рогалина:
Да, крестьянства. Мы знаем, что Украина выделялась определенной зажиточностью крестьянства.... Тут, конечно, нужно говорить и о связи голода со сворачиванием украинизации, но те источники, которые я вам привела (их количество можно умножить) конечно, не работают в пользу теории о геноциде украинского народа. Это, безусловно, политическая концепция. И нам нужно именно с этими источниками, цифрами и документами на руках рассматривать проблему голода, - в широком контексте голода в ХХ веке вообще. Могла ли модернизация в СССР - советская, догоняющая, ранняя - избежать голода? И на этот вопрос надо аргументировано отвечать....

В. И. Мироненко:
Очень важное обстоятельство по поводу исследования и обсуждения этой проблематики. Ведь на самом деле, реакция российского интеллектуального сообщества была, на мой взгляд, совершенно неправильная. Оно стало отрицать проблему как таковую. Там всё, мол, ясно, и нечего об этом говорить... Но исследовательская проблема в самом деле есть.... Но в силу идеологичности своей концепции наши украинские коллеги очень поверхностно подходят к этой проблеме.
Небольшое добавление к тому, о чем сказала Нина Львовна. Украинские историки говорят о том, что голод особенно сильно поразил крупные деревни и мелкие города. Специфика ситуации была такова, что фактические города, крупные казацкие станицы, считались, по меркам бюрократической статистики, деревнями, с иными нормами снабжения, чем города... И поскольку был парализован товарообмен, нормализованный в период НЭПа, настоящая деревня, имея какие-то запасы, вымирала в меньшей степени, чем эти образовавшиеся полугорода-полудеревни. То есть дело тут не в национальной политике, а в особенностях администрирования. Как видно, при более глубоком анализе фактов, мы начинаем вскрывать какие-то новые обстоятельства, не учтенные прежде. А идеологическая концепция голода как геноцида не проясняет ситуацию, но задает мифологизированную, политизированную, идеологически заданную модель, не имеющую отношения к науке....

А.В. Марчуков:
К вопросу о торгсинах. Ведь на Украине теперь роль торгсинов трактуют по-другому. С их помощью власти, мол, выкачивали последнее у голодающего, пухнувшего от голода населения.... И как мы видим, даже в этом вопросе есть тенденция толковать ситуацию в пользу теории геноцида....

М. В. Дмитриев:
А идёт ли в самой Украине дискуссия о том, как именно интерпретировать источники, касающиеся голода на Украине, политики Москвы и Киева? Есть ли «диссидентские» голоса среди украинских коллег?

А. В. Марчуков:
Да, можно назвать некоторых, но они не профессиональные историки. Есть большое число журналистов и публицистов, не согласных с концепцией голода как геноцида. Они пишут статьи, но фактически это именно «диссидентство». Официальная наука реагирует на них негативно. Есть очень чёткий курс – политический, и давление своих коллег, творящих национальную мифологию. И против этого очень тяжело идти. Кроме того, многое зависит от более общих подходов: от того, как воспринимаются Украина и ее отношение с Россией в ценностном плане, насколько, по мнению того или иного историка, они должны быть вместе или врозь. Если установка такая, что Украина должна максимально отдаляться от России в экономическом, культурном, и политическом плане, то пишущий оказывается сторонником теории «голодомора», если же человек ратует за сотрудничество с Россией и тем более за их единство, то он будет противником этой идеологической концепции и у него уже будут иные оценки....

М.В. Дмитриев:
Готовясь к этому круглому столу, я зашел в электронный каталог Ленинской библиотеки и обнаружил, что там весьма много недавних работ по голоду вне Украины. Это книги Ивницкого, Осколкова, Загоровского, книги по Сибири, по Центрально-Черноземному округу10. Есть, наконец, обобщающая монография Кондрашина, изданная в Пензе, в 2003 г. 11 В этих монографиях, а также в работах западных историков, упомянутого Виткрофта, и М. Таугера, С. Мерля содержится аргументированная критика теории о голоде как геноциде украинского народа. Украинские историки откликаются на эти работы?

Н.В. Наумов (д.и.н., профессор, МГУ, Исторический факультет):
Мне кажется, что дискуссия с украинскими коллегами бессмысленна, она ведет никуда. Мы все знаем, мы и они, что не было никакого целенаправленного геноцида украинского народа... Положим, мы, с нашей стороны, докажем, что геноцида как такового не было... Ну и что? Это ничего не изменит в ситуации... Не может быть никакой полемики, так как нет предмета для дискуссии.... Полемика возможна, если на Украине будут известны аргументы, которые мы предъявляем украинским коллегам, однако пока это не происходит.

Н. Л. Рогалина:
Да, украинских коллег не устраивает наш вывод о голоде, как голоде рукотворном, но обрушившемся не на одних украинцев... Ведь мы хорошо знаем, что людей заперли в деревнях, не давали пробираться к железным дорогам, что были созданы специальные заградительные отряды.... Широко известны драконовские законы о “пяти колосках”, о паспортизации..... Это все делалось на фоне страшного голода, и это касалось всех... И в Казахстане два миллиона откочевало, и один миллион погиб. Сравнение данных переписей населения 1926 и 1937 гг., а также текущего загсовского учета, привели В. Кондрашина к следующему выводу о численности жертв голодомора на Украине: Прямые потери составили 3238 тыс. чел. С учетом поправки эти данные колеблются в диапазоне от 3 до 3, 5 млн. чел. Если же принять во внимание снижение рождаемости и недобор родившихся, то полные потери составят от 4, 3 до 5 млн. чел. 12

М. В. Дмитриев:
Я не могу согласиться с Николаем Васильевичем. Вести диалог с украинскими историками необходимо... Надо увидеть, в чем именно их состоят аргументы в пользу взгляда на голод как геноцид. Например, когда говорится, что сталинская крайне жесткая инструкция января 1933 г. о том, чтобы не пускать голодающих крестьян на вокзалы, была нацелена против именно украинцев, так как касалась именно Украины и Северного Кавказа. Ведь в опубликованных документах видно, что после этого валом идут сообщения ГПУ о контроле за движением населения, о задержании десятков тысяч людей.... Но в самом деле это коснулось одних лишь украинцев?
Другой тезис украинских историков также, на мой взгляд, требует обсуждения. Так, вслед за Мейсом С. В. Кульчицкий настаивает: мы говорим, что это был не геноцид украинского этноса, но эта была попытка уничтожить украинскую нацию, как политическое сообщество, которое было близко к Европе, потому что была опасность отпадения Украины от Советского Союза. И тут возникает вопрос: существует ли связь между анти-украинизацией, начавшейся уже после 1933 г., и голодом? Есть два явления: страшный голод, которого могло бы и не быть, - и есть политика по отношению к тому, что называлось украинским национализмом. Есть ли связь между двумя этими явлениями? Украинские коллеги говорят: такая связь есть. Но на чем строится их аргументация, если не считать умозрительных доводов ad hoc, не совсем понятно.... Действительно, в Москве украинский национализм не любят, принимают постановления о борьбе с украинским национализмом, в письме Сталина Кагановичу в в августе 1932 г. рассказывается о том, что украинские партийцы выступают против завышенного плана хлебозаготовок. Сталин жестко критикует мягкую линию партии и ГПУ на Украине, и выражает опасения, что «мы можем потерять Украину» (в каком, однако, смысле – «потерять»?)... Нет оснований, конечно, считать этот документ «антиукраинским», хотя если читать его или неграмотно или очень предвзято, то, наверно, можно использовать это письмо как выражение «антиукраинства»..
С другой стороны, возникает еще одна проблема. Я посмотрел документы из издания «Советская деревня глазами ГПУ» А. Береловича и В. Данилова. Там собраны документы из архивов ФСБ. В январе-феврале 33 г. в документах, в которые посвящены задержанию бегущих крестьян, особое внимание уделяется приграничным областям с Украиной. Как это нужно понимать и оценивать?
С другой стороны, еще такой вопрос. Какое было представление о масштабе голода в самом Кремле? Так, в сводке ГПУ не позже апреля 32 г. говорится лишь о единичных случаях опухания и смерти от голода на Украине, хотя хорошо известно, что от голода в это время страдали уже тысячи семей. Как в таком случае оценивать степень информированности Кремля при принятии решений?
Против концепции голодомора как геноцида выдвигают три тезиса. Голод был не только на Украине, но и вне ее; от голода на Украине страдали не только украинцы; и, наконец, с февраля 1933 по июнь 1933 гг. Украине была оказана массированная продовольственная помощь: поставлены миллионы пудов хлеба. Что по этому поводу думают сторонники теории «голодомор=геноцид»? Продовольственная помощь была лишь лицемерием, чтобы сгладить последствия голода?
Наконец, один из центральных вопросов: насколько доказуема связь между политикой в отношении украинского национализма и голодом? Действительно ли в Москве боялись украинского национализма и опасались отложения Украины? Были ли дела против т.н. Украинского национального центра, новый «зажим» Грушевского связаны с этими опасениями, которые могли бы подтолкнуть руководство к идее расправы с украинцами как нацией?

А.В. Марчуков:
Этот вопрос надо задать, к сожалению, отсутствующей здесь Елене Юрьевне Борисенок, а сейчас я хочу вернуться к теме количества жертв голода: 1.5 млн. жертв или больше? Эти данные ведь основываются на статистике загсов. В 1932 отмечено повышение смертности над фоновым на 153 тыс. человек, 1933 смертность составила 1 млн. 135 тыс. человек….

М. В. Дмитриев:
Насколько достоверны сведения загсов и сельсоветов? загсы не закрывались до какого-то момента, и, как кажется, никто не доказал, пока, что они фальсифицировали показатели... Но с другой стороны, опубликованы предписания ГПУ сельсоветам в некоторых регионах учета смертей не вести, и загсы ведь в какой-то момент стали закрываться?

А.В. Марчуков:
Что касается связи между борьбой с «украинским национализмом» и голодом, что некое «совпадение» хронологий мало о чём может сказать... Да, совпало, в 1933 г., вернее уже после того, как основные мероприятия по преодолению голода прошли, начиная уже с весны-осени 1933 г. пошла чистка украинской парторганизации, Наркомпроса, случилось самоубийство Скрыпника, и с этим, действительно связаны социально-экономические и партийные коллизии. Кампания по борьбе с «буржуазным национализмом» пришлась на 1929–1930 гг., началась одновременно со сталинским «великим переломом». Таким образом, этот процесс начался раньше, до голода, и в 1933 г. он просто в количественном отношении увеличился и перешел с беспартийной интеллигенции на бюрократию нижнего и среднего звена. Однако никто к ликвидации украинской нации не стремился, никто об ассимиляции не говорил и даже не помышлял. Было бы странно утверждать, что, затевая первую пятилетку, во время которой большие промышленные объекты строятся именно на территории УССР, партийное руководство страны, вкладывая туда большие деньги, опасалось отпадения Украины. Напряженное отношение к украинской парторганизации было продиктовано тем, как там не стремились скорректировать жесткую линию партии по хлебным заготовкам – а это же ослушание! Такие же конфликты и факты смягчения политики «черных досок» на местном уровне можно увидеть в других регионах СССР, например, в Поволжье....

М. В. Дмитриев:
В 1930-е гг. в связи со сталинским рывком всюду усиливается централизация... В чем Украина была тут исключением? Есть ли какие-то основанные на источниках доводы для того, чтобы увидеть в голоде инструмент борьбы с украинским национализмом? Возникали ли хотя бы какие-то химеры такого рода в головах кремлевских руководителей? На основании того немного, что я успел прочитать или услышать, у меня сложилось впечатление, что никаких убедительных аргументов в пользу мнения о голоде как ответе на украинский национализм пока не найдено... Или я ошибаюсь?

В.И. Мироненко:
Надо обозначить важную вещь. Мне кажется, что в тоталитарной системе не следует искать какие-либо другие мотивы, кроме самого тоталитаризма. Понять ее со стороны невозможно, для этого следует находиться внутри. Я говорю украинским коллегам: я не знаю, что происходило в голове Сталина. Но все, что происходило у него в голове, при той системе потом так или иначе реализовывалось... Невозможно вести дискуссию по проблеме голода 1932-1933 гг. без уяснения природы и механизмов отправления властных функций тогдашнего политического строя, самой ситуации, общей для России и Украины. А эта общность тоталитарных институтов в России и на Украине украинскими историками оставляется за скобками. Более того, я подозреваю, это делается вполне сознательно с целью, если можно так выразиться, “виктимизации” Украины. Конечной целью этих упражнений – это констатация того, что вся эта тоталитарная система, весь этот провалившийся социальный эксперимент – порождение пресловутого русского коммунизма, а Украина является его жертвой. Замысел не слишком тонок, но определенный политический смысл в контексте евроинтеграционных интенций украинских властей он имеет. Другое дело, что доказать это, обосновать подобную концепцию новой истории Украины, как это видно и на обсуждаемом нами сегодня, может быть самом ужасном её эпизоде, будет очень сложно, если вообще возможно.

М.В. Дмитриев:
С одним пунктом Виктора Ивановича я согласиться не смогу – с понятием «природа тоталитаризма». Такие апелляции к природе вообще и логике системы в целом социологически неизбежны и необходимы, но историкам, работающим на уровне «мышиной возни» с документами, нужно понять реально работающие мелкие и крупные механизмы советской тоталитарной машины управления. Ведь понятие «тоталитаризм» есть абстракция. Знаменитые 5 признаков тоталитаризма К. Фридриха и З. Бжезинского начинают трещать по швам, когда мы переходим от одной страны в другую. В самом ли деле всё, что было в голове Сталина, исполнялось? Как на самом деле осуществлялась коммуникация? О чем он был информирован, а о чём - нет? Адекватна ли была получаемая информация? Насколько о решениях «вверху» были информированы те, кто «внизу»? Совершенно согласен с тем, что мы никогда не будем знать, что происходило в голове у самого Сталина... Близких друзей он не имел, одна жена умерла, другая покончила собой. Единственное, что у нас есть – это его тексты или зафиксированные устные распоряжения... И в этих текстах нашли ли какие-либо аргументы в пользу тезиса о том, что Сталин или кто-то из его окружения боялся «украинского национализма»? Пока, кажется, такизх аргументов не нашлось, а письмо Кагановичу понимать в таком ключе нет оснований... А. Грациози в книге «Великая крестьянская война в СССР» пишет, что «хотя нельзя говорить о голоде, намеренно созданном, чтобы уничтожить украинскую нацию», однако нельзя отрицать то, что есть связь между национальными факторами и борьбой с крестьянством»13. Но где же всё-таки зримые, а не умозрительные аргументы об осмыслении Сталиным и его окружением страшных ударов по украинскому (и русскому!) крестьянству (и казахам!) как ударов по национальному движению, а не по «мелкобуржуазной стихии», не желающей строить социализм? А. Грациози пишет также, что здесь объективно присутствовали элементы российского империализма, особенно «в глазах нерусского населения, страдавшего от беспощадной политики Москвы» 14. В самом ли деле у нас есть источники в пользу того, что политика Москвы воспринималась украинскими крестьянами как проявление «российского империализма»? Или же эта политика оценивалась ими как беспощадная централизаторская политика, обрушившаяся на все население СССР?
Общий вопрос: мы говорим, что были Украина и Россия, Украина и социалистический имперский центр, но Украина с точки зрения самочувствия рядовых людей действительно воспринималась как Украина, а не как одна из многих территорий СССР? Где у нас источники, которые бы свидетельствовали о том, что жители Донбасса, Днепропетровска, Херсона и Одессы мыслили о себе как об украинцах, которые страдают от имперского русского (российского) давления? Есть у нас источниковедческие аргументы на этот счет?

А.В. Марчуков:
Если брать национальную гуманитарную интеллигенцию, то такие источники есть. Они себя такими и чувствовали, и из этой среды такие представления происходили. Что касается крестьянства, в тех регионах, которые Вы перечислили, там этого не было и не чувствовалось. На Украине издают много воспоминаний переживших голод, и читать их очень тяжело.... Но когда я начал просматривать эти источники, я увидел, что в записях людей, переживших голод, вообще нет упоминания «Москвы» и даже редко присутствуют обвинения в адрес партии.... Голод там рассматривается как страшное стихийное бедствие. Нет в сознании людей и идеи того, что это бедствие пришло из «имперского» центра, тем более «русского»...

Б.А. Безпалько:
Но ведь встречается противопоставление: почему в Москве хлеб стоит 8 рублей, в то время как у нас 10...

А.В. Марчуков:
Москва там выступает как столичный город, вызывающий зависть. Сюжет известный.

М.Э. Клопова (Инслав РАН):
Т.е. не политическое противопоставление, но отражение традиционного конфликта между городом и деревней?

А.В. Марчуков:
В условиях голода дело было вообще не в этом. С. Кульчицкий сожалел, что на Украине «неправильно» производится анкетирование тех, кто пережил голод. Если на Западе, в диаспоре, среди эмигрантов, задавали вопрос: вас в СССР уничтожали как украинца? – то и получали утвердительный ответ. А на Украине вопроса в такой форме не ставили, человека спрашивали о том, что и как помнит, и человек сам решал, что ему сказать...

А.Н. Окара ( к.ю.н., Институт восточноевропейских исследований):
Я не историк и не претендую на виртуозное владение методологией исторических наук. Я занимаюсь историей идей и проблемами социальной философии. Для меня интересен не тот или иной документ как таковой, сколько его интерпретация в современных общественно-политических дискурсивных практиках, а также то, каким образом задаваемый им смысл становится частью государственной идеологии, встраивается в символический ряд и информационное пространство. Наблюдая за ходом дискуссии вашего круглого стола, у меня возник большой вопрос. Я неплохо представляю современную украинскую историческую науку в ее разных проявлениях, в том числе знаю работы С.В. Кульчицкого. Очень многие украинские историки ангажированы, историческая наука Украины ангажирована политическими идеологемами, однако и российская историческая наука ангажирована не в меньшей, если не в большей степени. Как, например, сформулирован главный вопрос вашего семинара? «Голод 1932–1933 гг.: “геноцид украинского народа” или общая трагедия народов СССР?» На мой взгляд, это было сделано некорректно. По названию семинара сразу можно сделать вывод о позиции его организаторов. Первое словосочетание «геноцид украинского народа» заключено в кавычки, в то время как вторая часть «трагедия советского народа» в кавычки не заключено. Таким образом, вы исследуете те вопросы, ответы на которые знаете заранее. Таково мое мнение — мнение человека, который специально не занимается голодом 1932–1933 годов, но знаком с публикацией документов, и их интерпретациями, существующими в России и Украине.
В контексте современной украинской идеологической сферы тема Голодомора рассматривается по аналогии с еврейским Холокостом, однако в ходе недавнего визита Ющенко в Израиль ему дали понять, что Украина не может рассчитывать на приравнивание Голодомора к Холокосту. Вместе с тем, и в украинской исторической памяти, в современном украинском сознании Голодомор не становится идентификационным маркером — по примеру, скажем, того, как это стало с геноцидом армян. И это, наверно, хорошо, поскольку идентичность должна основываться на жизнеутверждающих факторах, а не на памяти о смерти.
Интересно оценить Голодомор и его современные интерпретации в украинском и российском исторических сообществах с точки зрения социальной философии.
1932–1933 годы — это время перелома глобального идеологического и мировоззренческого дискурса, на котором основывалась коммунистическая метафизика. Этот перелом достаточно четко проявился даже в архитектурной семантике — когда заканчивается конструктивизм и появляется «сталинский ампир». Это же проявляется и в литературе и искусстве: заканчивается авангард 1920-х, после первого съезда советских писателей (1934) единственным возможным и легальным стилем искусства становится социалистический реализм, в котором можно увидеть возвращение к эстетике русской классической литературы XIX века, а также к эстетике классицизма. Эсхатологизм в культуре, художественном мировоззрении и идеологии 1930-х годов уже отсутствует. Это в основе культуры 1920-х лежали идеи Троцкого, русского космизма Федорова, Богданова, идеи о преображении в теле и др. В сталинском имперском стиле эсхатологизму места нет. В 1920-е годы в украинской советской культуре также преобладали эсхатологические представления — вспомним хотя бы творчество Михайля Семенко, Павла Тычины и фильмы Дзиги Вертова.
Перелом советского дискурса и отход от эсхатологизма совпадает с откатом в политике украинизации. В 1920-е украинизация находилась в мейнстриме авангардного проекта. Но в начале 1930-х именно этого коммунистическая власть стала больше всего бояться.
Какой был главный итог украинизации, если его оценивать на уровне начала 1930-х?
В качестве итога можно назвать то, что фактически была создана или, по крайней мере, были сделаны предпосылки для возникновения новой политической украинской советской нации. Ею в той или иной степени являлось все население УССР, а также компактные украинские общины за пределами УССР, в которых проводилась политика украинской национализации. Одной из целей политики украинизации, как ее понимали в Харькове, тогдашней столице УССР, был не только перевод делопроизводства на украинский язык, но и создание украинской советской политической нации. Идеологи великорусского национализма считают, что это было сделано с целью ослабления России. Частью украинской советской политической нации стали украинцы, живущие в Поволжье и Северном Кавказе, в Киргизии и в Казахской АССР. И основные жертвы Голодомора за пределами УССР приходятся именно на те места, где жили украинизированные в 1920-х годах украинцы — это Поволжье, Северный Кавказ (Кубанский округ) и т.д. Отдельно пострадали те, кто, по разумению Кремля, представляет серьезную угрозу для политического режима — донские казаки и крестьяне Тамбовской губернии.
Я думаю, причину Голодомора можно искать в различиях политической культуры российской и украинской. При всей близости украинского и великорусского народов, политическая культура серьезно различается по многим критериям. Первый критерий – источник власти и происхождение власти, которые в России ведут к сакрализации власти, в Украине — нет.
Еще один критерий — отношение к социальному порядку. Очень важно, что в контексте украинской политической культуры социальный хаос не воспринимается как апокалипсис. В украинской политической культуре также развит инстинкт саморегуляции. Неслучайно ключевой фигурой украинской памяти о временах гражданской войны является Нестор Махно. В России политическая культура неоднородна. Есть культура альтернативная украинской, т.е. тяготеющая к централизации власти, есть маргинальная, о которой можно говорить на примере донских, уральских и прочих казаков. Но сущность мейнстрима российской политической культуры, как мне думается, хорошо поясняет концепция «Русской Системы» Фурсова и Пивоварова. Есть Власть как абсолютный и монопольный субъект, есть принципиально несубъектные общественные слои, которые она перемолола, и есть относительно субъектные «лишние люди» (дворянство в XIX веке, казачество, старообрядцы), которых власть недомолола. Голодомор 1932–1933 годов я склонен рассматривать как процесс «домалывания» властью тех самых субъектных и способных на самостоятельное поведение слоев общества. Тем более в тогдашней властной верхушке собрались люди, у которых в силу разных, в том числе личностных причин, не было никаких особых сантиментов ни по поводу украинских крестьян, ни по поводу интеллигентов, ни по поводу донских казаков. Для них все эти были просто классовыми врагами.

М.В. Дмитриев:
Противопоставление украинской и русской политических культур в 20 в., мне кажется совершенно неоправданным. Может быть, это было бы верным для 17 в., для эпохи Гетманата, но никак не для советского времени. В чем отличия тогда С. Косиора и В. Чубаря от партийных функционеров других советских республик? Или, например, вы говорите Нестор Махно, но, а как же тогда, например, поддержка Комуча на Волге и Южном Урале, или Антоновщины в Тамбовской области!? Не окажется ли тогда, что в России район, тяготеющий к «московской сакральной монархии», можно разглядеть только в Ивановской, Владимирской и ещё нескольких центральных областях?

А. Н. Окара:
В действительности, может быть, и так. Но именно этот тип политической культуры лежит в основе логики российской власти. И что мы видим в начале 1930-х? Мы видим модернизированную Украинскую Советскую Социалистическую Республику, украинскую нацию, не ограниченную лишь территорией УССР, но имеющую свои опоры и анклавы во многих районах РСФСР. Что мы видим в переписи 1926 года? Какое было соотношение между тем, кто записывался «украинцем» и тем, кто считал себя «русским»?
Думаю, террор голодом следует рассматривать также в качестве одной из управленческих технологий, которая окончательно сформировалась в арсенале Кремля в 1932–1933 годах.
Был ли Голодомор искусственно созданным? В данном вопросе мое понимание основано в большей степени на рассказах моих родственников или знакомых, которым посчастливилось выжить. Никаких альтернатив на тему: случаен этот голод или же это искусственно созданный Голодомор — их рассказы не оставляли. Когда я впервые услышал об этом в юном пионерском возрасте в 1980-х, для меня это был настоящий шок. Я до сих пор расспрашиваю своих знакомых, чьи родственники жили в Центральной и Восточной Украине во время Голодомора — как они выжили? И, знаете, каждый рассказ — это история чуда…
Итак, моя интерпретация Голодомора такова. В начале 1930-х годов в условиях изменения государственного курса, в условиях глобального перелома официальной идеологии и государственного мировоззрения, речь может идти о геноциде не по этническому признаку, но по признаку принадлежности к политической нации и политической культуре. В основе неприятия украинской советской политической нации со стороны Кремля (то есть советского политического режима) можно считать боязнь базовой модели украинской политической культуры и ее носителей, которые никак не соглашались быть «перемолоты» режимом (это проявилось, к примеру, во время коллективизации в конце 1920-х). Именно поэтому геноцид распространялся также и на носителей альтернативной политической культуры среди других этнических и социальных групп — донских казаков, некоторых великорусов, казахов, некоторых представителей угро-финских народов и т.д.
Еще раз подчеркиваю: как мне представляется, украинцев уничтожали не по этническому признаку, а по признаку принадлежности к нарождавшйся политической нации и как носителей иной политической культуры, представлявшей, по мнению Кремля, реальную угрозу для его планов.

М.В. Дмитриев:
То, что сказал Андрей Николаевич, витает в воздухе и культивируется, кажется, в украинских и, отчасти, российских масс-медиа. И настоящая наша трагедия, по крайней мере, в России, заключается в том, что нет включения профессиональных историков в процессы создания общественного мнения. Историки в создании общественного мнения в России почти не участвуют! С позицией Андрея Николаевича нигде нельзя поспорить! Мы обмениваемся какими-то мнениями в частных беседах, на семинарах и коллоквиумах, но резонанса нет. С одной стороны, в России доминирует равнодушие ко всем проблемам украинской и украинско-русской исторической памяти, с другой стороны, если наши СМИ заводят о них речь, взаимодействия с историками нет, и проблемы трактуются в пределах той умозрительной техники, какую нам показал сейчас Андрей Николаевич.... Вы чувствуете по моей реакции, насколько разные у нас и позиции, и сами подходы к проблематике голода...

К.С. Дроздов (аспирант кафедры политической истории факультета госуправления МГУ):
Хотелось бы вернуться к словам Нины Львовны Рогалиной. Мне показалось очень важным указание на связь голода и смены национальной политики.... Не могу согласиться с мнением Андрея Владиславовича. На самом деле украинизация Центрально-Черноземной Области в начале 30-х гг. – это самый её расцвет, и взаимосвязь свертывания политики украинизации с голодом 1932-1933 гг. можно здесь проследить. Я согласен с книгой Елены Юрьевны Борисенок «Феномен советской украинизации», в которой она пишет, что во время террора пострадала украинская интеллигенция, которая могла бы стать во главе украинского крестьянства. Позволю себе процитировать два документа этого периода. 15 декабря 1932 г. первый секретарь обкома партии ЦЧО И.М. Варейкис выступил с докладом, по которому было вынесено единодушное решение: газету “Ленинский шлях” закрыть, украинские районные газеты и делопроизводство на украинском языке с 1 января перевести на русский язык, издательству “Коммуна” прекратить издавать учебники и брошюры на украинском языке, с сентября 1933 г. подготовить перевод преподавания в школах украинизированных районов с украинского на русский язык, и самое главное - прекратить дальнейшую украинизацию районов. И уже к концу 1932 г. был ликвидирован областной отдел нацменьшинств. Еще один документ – это постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 10 января 1933 г.: в период «успешной ликвидации капиталистических элементов в городе и кулачества в деревне, разные украинизаторы на территории украинизированных районов РСФСР <...> оживили все националистические элементы, переходя на путь вредительства <...> контрреволюционного саботажа <...> Все это заставляет партию и правительство перевести все украинизированные учреждения и школы на территории РСФСР с украинского на русский язык». Националистическая карта чуть позже будет очень успешно разыграна органами. Например, в 36-37 гг. в Воронеже прошел процесс над членами УНО («Украинской националистической организацией»), состоявшей из 20 человек. Её члены якобы, выступали за отторжение Украины от СССР и создание независимого украинского государства под протекторатом Германии. Одна из террористических групп, по утверждению чекистов, существовала в россошанском птицетехникуме...

А. Д. Марчуков:
В 1929 – 1930 гг. было положено начало изменению (или существенной коррекции) приоритетов во всех сферах жизни СССР, и внутренней политики. В то числе отношению к украинскому национализму. Процесс над Союзом Вызволения Украины (1929 – 1930 гг) был первым политическим процессом, на котором был дан ясный сигнал, что судят «в исторической ретроспективе весь украинский национализм… подлые идеи буржуазной самостийности, незалежности Украины» 15. После этого «процесс пошёл». То, что украинизация осуществлялась и позже, вопроса не меняет. Кстати, её новый всплеск пришёлся на 1934–1935 гг., то есть на «послеголодные» годы, когда, по логике адептов концепции, «ликвидировали украинскую политическую нацию». А поиск врагов, среди которых упоминались всевозможные националисты (в данном случае, украинские), был характерен для всего того периода.
Речь шла не о ликвидации «украинского проекта», а о его содержании и о том, чьими руками он будет воплощаться (националистической интеллигенцией или большевиками). Голод и борьба за культурный «фронт» - два параллельных процесса. У них общий корень – «великий перелом», но они самостоятельны в своих непосредственных предпосылках и контексте. Ибо разговор о крестьянстве как носителе украинской идеи, самостийности, национального духа – это в значительной степени лукавство. Да и существовало ли «украинское крестьянство» как некий политический, национальный, культурный феномен, как нечто совершенно особое и монолитное? Это тоже очень большой и спорный вопрос, и годы гражданской войны вполне ярко его высветили. Не оно, а интеллигенция была носительницей идей национального. Для того, чтобы истребить националистические тенденции достаточно ликвидировать (или заменить) интеллигенцию или её часть, а вовсе не крестьянство. А вот для коренной перестройки социальных основ общества важна уже не эта узкая прослойка, а миллионные народные массы. А утверждение о том, что били интеллигенцию, чтобы она своим пламенным словом не подняла украинские массы на борьбу, известно давно, и озвучивали его как раз представители этой самой интеллигенции, стремившиеся представить события (и свою значимость) в выгодном свете. Это, кстати, очередная умозрительная конструкция из ряда «кто и почему хотел уморить украинское крестьянство (народ, нацию и т.д.).
И, наконец, скажите, пожалуйста, в 1937 г. тоже голод был? Какую связь имеет птицетехникум, украинский национализм и голод 1932–1933 гг.?

К.С. Дроздов:
Я имею в виду, что этот вопрос нужно рассматривать объемно, комплексно... Последствия голода и изменение национальной политики сказались и в 1936-37 гг.

М.В. Дмитриев:
Андрей Николаевич нам представил умозрительную, но красивую схему, а вот молодой человек дает нам конкретные сведения. В обоих случаях мы сталкиваемся с той же самой проблемой: есть ли связь между голодом 1932-1933 гг., ростом украинского национального самосознания и борьбой Москвы с «украинским национализмом»? А.Н. Окара и наш молодой коллега эту связь видят в неких хронологических совпадениях.. Я же хронологический параллелизм за аргумент не принимаю, источников, которые эту связь отразили бы, пока не вижу.. Где критерии и признаки, чтобы уверенно говорить: голод был орудием борьбы с национализмом и украинской нацией?
Возьмем Воронежскую область и Россошанский птицетехникум... В птицетехникуме, якобы, открыли группу украинских националистов... Но были ли они в самом деле националистами? И что – борьба с ними это продолжение борьбы с украинской нацией, начатой голодом 1932-33 гг.? Или это всё-таки больше похоже на выдумку выполняющих свой план сотрудников НКВД? В это время, как мы отлично знаем, многих обвиняли в сотрудничестве с японской и германской разведками... В фильме «Покаяние» один герой признается, что он копал подземный ход из Бомбея в Лондон. Мы таким признаниям пока не верим. Теперь появились основания верить?

Н. Л. Рогалина:
Ну, конечно, это было сочинено...

М.В. Дмитриев:
Ну а сочинили потому, что боялись в это время, в 1936 -1937 гг. украинского сепаратизма?
О сворачивании процессов украинизации вне Украины и на Украине в 1930-е годы хорошо известно. Все правильно. Но где же доводы для вывода, что есть связь между голодом и сворачиванием украинизации?
То же самое можно спросить и в связи с выступлением Андрея Николаевича. Очень здорово говорить о логике смены архитектурных стилей, говорить о метафизике и эсхатологии и ставить в один ряд русский космизм и Троцкого, но это ли рациональный и исторический подход к объяснению голода 1932-1933 гг.? Где связь, попросту говоря?

А.Н. Окара:
Я занимаюсь историей идей, историей идентичностей…

М.В. Дмитриев:
Но Вы же занимаетесь, как сами говорите, историей! Вы говорите: для меня все это очевидно. Но для историков очевидно то, что видно из источников, которые хорошо проработаны. И из того, что мы не понимаем друг друга, ясно обнаруживается ещё раз: нарушена жизненно важная коммуникация между профессиональной историей, социологией, «социальной философией» и журналистикой, и из-за этого возникает масса проблем, и оказывается, что никто даже не пытается сказать нашим политикам о том, что было на самом деле…

А.В. Марчуков:
Я согласен со словами А. Окары, что идентичность и что-то положительное надо строить на жизненном основании, но не на смерти. И интерпретация голода как геноцида не послужит чему-то созидательному, вопреки ожиданию ряда историков…

А. Н. Окара:
Это не послужит чему-то созидательному, если эта тема станет важной основой для украинской идентичности. Если украинская идентичность будет основываться на Чернобыле, голодоморе, разрушении Батурина, не реализовавшихся ожиданиях оранжевой революции, то идентичность, построенная на таких фактах, исчезнет. Но лично для меня не вызывает вопроса, нужно ли считать голодомор геноцидом. Во-первых, признание голодомора геноцидом – это не означает, что геноцида не было против других народов и этносов Советского Союза. Эти геноциды тоже были, и это был геноцид против советских народов в целом. Поэтому я считаю, что альтернатива этому взгляду, выраженная в ноте МИДА РФ, ошибочна.

А. В. Марчуков:
Второе, что я хочу сказать. Вы сказали, что сформировалась политическая нация и утверждали, что в эту часть включалось все украинское население СССР. В этом я с Вами не соглашусь. Действительно, частично украинская нация создавалась и какая-то ее часть была создана, но сказать, что эта нация охватывала все население УССР, все социальные группы, территориальные контингенты и тем более тех «украинцев», которые находились за пределами Украинской республики, будет ошибкой. Можно сказать, что в украинскую нацию входила часть интеллигенции и создаваемый бюрократический аппарат республиканского уровня, частично идеи проникали в крестьянство, но не более. Говорить о том, что создалось что-то цельное, которое противостояло прочему окружению – безосновательно.

А. Н. Окара:
Первый элемент создания нации – это грамотность. Как раз в советской Украине 1920-х гг. первое поколение, прежде всего, крестьян, научилось читать и писать по-украински. Первый язык – это как раз и был литературный украинский язык, преподаваемый по букварям, прописям и книжкам. Это важный фактор создания политической нации. Во время голода умирали приазовские греки, в Одесской области умирали болгары, в Сталинской (Донецкой) — в частности, сербы, в еврейских колхозах умирали евреи. Были еще немцы, которые отказывались от помощи фашистской Германии. Эти люди, которым объяснили — мол, вы граждане не только СССР, но и УССР, их всех учили писать на украинском языке. Тогда было создано украинское, украиноязычное коммуникативное пространство, иными словами, новое пространство смыслов. Снималось украинское кино, например “Симфонія Донбасу” Дзиги Вертова (1930). Это и была политика украинизации. И тех украинцев, которые жили за пределами УССР, также учили по тем же букварям, которые привозились из Харькова.

А. В. Марчуков:
Во-первых, судя по имеющимся источникам, украинцы являлись политической нацией лишь в головах украинской интеллигенции и работников наркомпроса, того же Скрыпника. Во-вторых, конечно, образование – это важный фактор, но Вы его переоцениваете. Переоцениваете, во-первых, его значение, во-вторых, абсолютизируете этот фактор как единственную категорию. Не следует забывать, что образование было скорее не столько украинским, сколько советским. Это во многом нивелировало субъективную «украинскость». И образование для 1920-х гг. было весьма поверхностным. Наконец, следует напомнить, что единая система образования, единые учебники, буквари, образовательные программы сложились лишь в 1930-е гг. А до этого, как известно, были всякие эксперименты в образовании, ВИНО и КИНО, т.е. Винницкий институт народной освиты и Киевский институт народной освиты – весьма красноречивые сокращения. А КИНО – это знаменитый прежний Киевский университет Святого Владимира!

А. Н. Окара:
Да, наверно, следовало бы подробнее остановиться на критериях политической нации. Тем не менее, можно сказать, что для появления новой политической нации — украинской советской — были созданы практически все предпосылки.

М.В. Дмитриев:
А к каким данным вы апеллируете в данном конкретном случае, когда говорите, что была создана или были подготовлены предпосылки для создания украинской политической нации? К каким источникам, к каким исследованиям и работам? Написаны ли уже исследования, которые показали, что существует украинская политическая нация даже в пределах Украины в том смысле, что большая часть жителей Украины умеет не только читать, но и осознает себя украинцами и считает, что это осознание для них важно, что у них есть какая-то общая идентичность, что они осознавали себя отличными от русских и видели себя, во-первых, украинцами, и лишь во-вторых – советскими людьми...?

В.И. Мироненко:
Андрей Николаевич говорил, конечно, ярко и образно, но насколько я понимаю, речь шла о некой альтернативности исторического развития на рубеже 1920-х – 1930-х гг., о неких альтернативах, которые борются между собой в самых разнообразных формах. Это все, конечно, замечательно интересно.... Но давайте вернемся ближе к голоду 32-33 гг. По-моему, выступление Андрея Николаевича еще раз показало, как у нас ведется дискуссия. Я бы сказал так: если мы как историки в России пытаемся рассуждать о том, что было, то наши коллеги чаще рассуждают о том, что хотелось бы чтобы было. То есть то, что для нас является конечным результатом наших интеллектуальных усилий, то для них – это является отправной точкой для некой теоретической концепции. Здесь есть методологическая несовместимость. Михаил Владимирович совершенно правильно говорит: история – это достаточно строгая наука. Не могу не согласиться. Вы заканчиваете свое выступление тем, что говорите: голодомор для советских управленческих структур служил орудием для решения некой конкретной задачи. Но ведь не доказано! При всем моем желании согласиться, и даже при внутреннем готовности принять ваше мнение, с точки зрения историка, не доказано!

Н.Л. Рогалина:
Позднее советские власти пытались избежать голода. И им это удалось. В 1936 г. был недород, но голода во второй половине 1930-х годов не было. Это был некоторый «урок истории» для властей.

В.И. Мироненко:
Я так резок, потому что просто нахожусь под впечатлением от услышанного... Несколько недель назад, я был в “Горбачев-фонде” на дискуссии, посвященной Октябрьской революции. Мы обсуждаем конкретное явление, и мы вправе это делать: пытаемся найти источники, найти документы.... Но делать это так, как это делает Андрей Николаевич, даже не разобравшись сначала, по сути дела, с тем, что же всё-таки произошло…

М. В. Дмитриев:
С Виктором Ивановичем я совершенно согласен и моя сильная реакция вызвана тем же... Чтобы говорить о социальной философии голода, нужно вначале разобраться с тем, что мы, собственно, знаем о предмете, который потом будет осмыслен социальной философией? Вы рассуждаете так, как будто бы мы уже знаем, почему происходил голод, сколько именно было его жертв в разных регионах и группах, как он воспринимался и оценивался в Москве, на кого он был направлен, какие решения принимались в связи с этим принимались.. Но как выясняется, целая группа украинских историков, которая приезжала в Москву и высказала своё мнение на страницах «Родины», не представила пока никаких научно убедительных доказательств в пользу тезиса о голоде на Украине как «геноциде украинского народа» 16. Они говорили о том, что в принципе уже известно, и ими же, в частности, написано: что есть определенная технология голода, что он был более рукотворный, чем какой-либо еще, что он связан с форсированной промышленной модернизацией первых пятилеток. Бесспорно, что голода могло бы не быть, и в этом смысле он рукотворен. Но нам важно отличать рукотворный голод от голода целенаправленного. Он был следствием политики, цели которой довольно хорошо известны. Тезис о том, что среди этих целей был геноцид украинцев пока не только не доказан, но даже не получил сколько-нибудь строгого рационального не умозрительного обоснования... А вы рассуждаете и обобщаете так, будто мы всё необходимое о голоде как политике геноцида уже знаем....
И всё это, повторюсь, происходит из-за кризиса в самом функционировании нашей университетской среды, академической науки, средств массовой информации, из-за того, что у нас нет сколько-нибудь здравого взаимодействия между историками, политологами и социологами. Апеллировать к тому, что на рубеже 1920-х и 1930-х годов происходит перелом в метафизике и эсхатологии, с точки зрения истории – это неубедительно, мягко говоря. Но главное даже не в этом, а в том, что нужно какое-то насилие над здравым смыслом, хорошо известными фактами и логикой, чтобы от метафизики и эсхатологии архитектурных форм перейти к хлебозаготовкам и голоду 1932-1933 гг.
Вы, Андрей Николаевич, говорите, что голод поразил УССР и те регионы СССР, в которых проживало украинское население. Но где хотя бы намек на то, что голод в самом деле имел такой избирательный характер? Можно ли игнорировать тот факт, что эти исследователи, много лет занимающиеся голодом, исходят лишь из предположений об избирательном характере голода, и при этом делать такие обобщения?! Беда ещё и в том, что обобщения именно такого свойства множатся в средствах массовой информации и приносят эффекты. Есть проблема коммуникации между теми, кто пишет статьи о голоде, как геноциде украинского народа, и историками, которые о голоде знают намного больше, чем журналисты и публицисты....
Наша дискуссия обрывается резко, потому что отведенное на неё время давно кончилось, но ничто не мешает её продолжить на сайте нашего Центра и во время конференции, запланированной на начало апреля…


1 Марчуков А.В. Украинское национальное движение. УССР. 1920 – 1930-е годы. Цели, методы, результаты. М., Наука, 2006. О голоде см.: Марчуков А. А был ли «голодомор»? Или непопулярные мысли об одном политическом брэнде // Россия XXI. 2004. № 6. С. 124 – 143; Марчуков А. Операция «голодомор» // Родина. 2007. № 1. С. 60 – 67; Марчуков А. «Концепция «голодомора»: нынешнее состояние» // Родина. 2007. № 8. С. 85 – 88.
2 Davies R.W., Wheatcroft S.G. The Years of Hunger. Soviet Agriculture, 1931 – 1933. London, 2004.
3«У нас в Великом Голоде уничтожили около 10 миллионов. Исторические исследования показывают, что в 29-м году нас было 81 миллион, а в 79-м - 41 миллион. Мир интересует, куда делись несколько десятков миллионов людей за эти 50 лет? Очевидно, да. Потому что эти люди были уничтожены, в том числе во время Великого Голода» (Там же). Близкие цифры использовало российское информационное агентство «Лента Ру»: «На Украине, по различным оценкам, от голода погибли от четырех до десяти миллионов человек или от 10 до 25 процентов населения». (http://lenta.ru/news/2008/01/16/sigh/).
4 В Постановлении ЦК ВКП(б) и СНК СССР о хлебозаготовках в Украине, на Северном Кавказе и Западной области от 14 декабря 1932 г. в пункте 4, в частности, говорится: «Ввиду того, что в результате крайне слабой работы и отсутствия революционной бдительности ряда местных парторганизаций Украины и Северного Кавказа, в значительной части их районов контрреволюционные элементы – кулаки, бывшие офицеры, петлюровцы, сторонники Кубанской рады и пр. сумели проникнуть в колхозы в качестве председателей или влиятельных членов правления …». Цит. по: Голодомор 1932-1933 років в Україні. Документи і матеріали. К.: Видавничий дім «Києво-Могилянська академія», 2007. С. 477.
5 См.: Голодомор 1932-1933 років… Док. №212. Витяг із листа Й. Сталіна до Л. Кагановича про становище в УССР та необхідність зміни керівництва республіки від 11 серпня 1932 р.
6«Ющенко предлагает в законопроекте обязать органы власти и местного самоуправления принимать участие в возобновлении и сохранении национальной памяти украинцев, содействовать консолидации нации и ее развитию, а также распространению информации о голодоморе и изучению этого события» (http://obkom.net.ua/news/2006-11-02/1440.shtml). Это заявлении вызвало реакцию и обсуждение в украинском политикуме: Способен ли Голодомор объединить Украину? (http://www.kartina-ua.info/index.phtml&art_id=45360&action=view&sel_date=2006-11-28).
7 См.: Трагедия советской деревни. М., 2001, Т.3. С.888.
8Там же. Т.3. док. № 226“О хлебозаготовках на Украине”, декабрь 1932 г., п. 6.
9 См.: Семиряга М. И. Коллаборационизм. Природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. М., 2000.
10 Есиков С.А. Коллективизация в Центральном Черноземье: предпосылки и осуществление (1929 – 1933). Тамбов: ТГТУ, 2005; Загоровский П.В. Социально-политическая история Центрально-Черноземной области. 1928-1934. Воронеж,1995; Загоровский П.В. Социально-экономические последствия голода в Центральном Черноземье в первой половине 1930-х годов. Воронеж, 1998; Ивницкий Н.А. Коллективизация и раскулачивание (начало 30-х). Москва: Интерпракс, 1994; Ивницкий Н.А. Репрессивная политика Советской власти в деревне (1928-1933). Москва: ИРИ РАН, Университет Торонто, 2000; Кондрашин В.В., Пеннер Д. Голод: 1932 – 1933 годы в советской деревне (на материалах Поволжья, Дона и Кубани). Самара- Пенза, 2002; Осколков Е.Н. Голод 1932-1933. Хлебозаготовки и голод 1932-33 года в Северо-Кавказском крае. Ростов на Дону: Изд-во Ростовского ГУ, 1991 и др.
11 Кондрашин В.В. Голод 1932-33 годов в российской деревне. Пенза, 2003.
12 См.: Кондрашин В. В. Голод 1932-1933 гг. в России и Украине: трагедия советской деревни. ХХ век и сельская Россия. Токио, 2005. С.235.
13[Грациози А.] Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917-1933. М.: Росспэн, 2001. С. 92. Прим. 134.
14Там же. С. 93.
15 Бiльшовик України. 1930. 5/6. С. 9.
16 См.: журнал «Родина», 2007, №№ 8 - 9.