История и время

 

Обсуждение монографии

И.М. Савельевой и А.В. Полетаева. История и время. В поисках утраченного. М., “Языки русской культуры”, 1997

 

 

Доклад: д.и.н. И.М. Савельева,

д.э.н. А.В. Полетаев.

История и время”.

 

 

Выступления: д.и.н. Е.И. Пивовара,

д.и.н. В.И. Уколовой,

д.и.н. Н.Б. Селунской,

к.и.н. Л.П. Репиной,

д.и.н. В.М. Магидова,

д.и.н. В.А. Михеева,

к.и.н. В.В. Алексеева,

к.и.н. Е.Н. Цимбаевой,

д.физ.мат.н. Г.В. Гивишвили,

к.и.н. Г.И. Зверевой,

д.и.н. А.Л. Ястребицкой

к.ф.н. И.А. Желениной

 

 

 

?стория и Время

 

3 декабря 1997 г. Центр теоретических проблем исторической науки провел круглый стол, посвященный обсуждению монографии д.и.н. И.М. Савельевой и д.э.н. А.В. Полетаева История и время. В поисках утраченного М.. Языки русской культуры, 1997 г. Авторы монографии выступили с докладом, представляющим как замысел работы, так и основное ее содержание, а также направления дальнейшего исследовательского поиска в данной области. Участники обсуждения смогли ознакомиться с докладом и монографией авторов.

В обсуждении столь актуальной для всех историков темы приняли участие сотрудники Центра – д.и.н., проф. Е.И. Пивовар, д.и.н., проф. Н.Б. Селунская, к.и.н. Л.П. Репина, к.и.н., м.н.с. Е.Н. Цимбаева, а также д.и.н., проф. В.И. Уколова (ИВИ РАН), д.и.н. А.Л. Ястребицкая (ИНИОН РАН), д.и.н., проф. В.М. Магидов, к.и.н., проф. Г.И. Зверева (РГГУ), д.и.н., проф. В.А. Михеев (РАГС при Президенте РФ), к.и.н., доц. В.В. Алексеев (ИППК при МГУ), к.ф.н., доц. И.А. Желенина (Кафедра философии гум. факультетов МГУ), д.физ.мат.н. Г.В.Гивишвили (Философский ф-т МГУ).

 

И. М. Савельева А. В. Полетаев

?СТОРИЯ И ВРЕМЯ: В ПОИСКАХ УТРАЧЕННОГО

С обычными изменениями времени и данными рассудка

это не имеет решительно ничего общего.

Т. Манн "Волшебная гора"

 

У истории нет предмета исследования, отдельного от других социальных наук. Объекты, на которые претендуют историки,человек и обществокак предметы изучения находятся у социальных наук в коллективном пользовании. Более того, парадоксально, но факт: существует Ноmo economicus, Ноmo ро1iticus, Ноmo sosiologicus, но науке неизвестен Ноmo historicus (известен только доисторический человек). История отличается от экономики и социологии, антропологии и психологии не предметом, а взглядом на предмет. Это взгляд, устремленный в прошлое и сосредоточенный исключительно на тех сторонах жизни и деятельности людей, которые раскрываются во времени, а вне временных изменений попросту невозможны. Кроме того специфика исторического знания связана с отсутствием изучаемого объекта в настоящем. Историческими объектами человека и общество делает время, и, как нам кажется, внесение третьей, наряду с предметом и методом, "классификационной оси"временипозволяет не только точнее определить место истории в системе наук, но и проследить эволюцию представлений о роли истории в системе знания под нетрадиционным ракурсом.

Историческое исследование всегда заключает в себе как минимум прошлое и настоящее. Историк смотрит на событие взглядом, направленным из настоящего в прошлое. Оставаясь неподвижным, историк аккумулирует историческое время, умещая мгновения, века, тысячелетия в своей временной реальности. Кроме того в истории, как в грамматике, существует множество сложных времен: будущее в прошлом, прошлое в прошлом, настоящее в прошлом и т. д. Отрезок прошлого, избранный для исследования, в определенном смысле приобретает качество настоящего, но историк знает, что произошло потом (в будущем) и что предшествовало (являлось прошлым). Что предшествовало, он часто знает лучше, чем современники исследуемых событий, а иногда много хуже; порой он лучше знает детали, а иногдатенденции. Что произошло потом, известно только историкусовременники не знают, что произойдет. Кроме того историк, даже если его совсем не интересуют события, которые свершились за пределами "его" периода, все же мысленно проходит и сквозь последующее время, читая труды, написанные о "его" периоде историками, творившими в иное время.

Кардинальный вопрос методологии историиэто вопрос о том, как изучать объект, существовавший в прошлом, т.е. исчезнувший объект. Поскольку объект познания в истории, как правило, невозможно наблюдать или воспроизвести экспериментально, постольку возникает вопрос о реальности прошлого как объекта познания. Не менее важен методологически и вопрос о границе между прошлым и настоящим. "Пока я наблюдаю человека с деревянной ногой, я говорю о длящемся настоящем, как только я говорю о человеке, который потерял ногу, я говорю о прошлом",пишет английский философ М. Оукшот. Так что же все-таки изучает историк? Человека, с деревянной ногой? Человека, который потерял ногу? Или, может быть, саму потерянную ногу?

На самом деле, как отметил французский историк М. де Серто, историографический дискурс конструируется как познание другого. "... Прошлое в первую очередь связано с репрезентацией различения. Производимая историком операция состоит в определении того, что именно, в соответствии с современными установлениями, отличается от своего „другого" (прошлого), в предположении о наличии дистанции, отделяющей нынешнюю ситуацию (от прошлой), и тем самым в маркировании посредством дискурса значимых изменений, обусловливающих эту дистанцированность. Эта операция имеет двойной смысл. С одной стороны, она историзирует настоящее время. Точнее говоря, она позиционирует настоящее время переживаемого момента... Но, с другой стороны, образ прошлого сохраняет свою первичную функцию репрезентации утраченного... Таким образом, история всегда амбивалентна: установление места прошлого в равной мере является формой выделения места для будущего".

Тем самым определяется граница между настоящим и прошлым: к настоящему, т. е. предмету специализированных общественных наук, относится не просто текущий момент, но и та часть прошлого, когда общество было похоже на сегодняшнее (именно поэтому к нему применимы схемы, модели, теории и концепции, созданные для анализа современности). Ясно, что эта граница условна и размыта; по отдельным дисциплинам и даже внутри каждой из них грань между прошлым и настоящим может сильно колебаться. Однако в целом разделение труда в современной науке сложилось так, что на плечи историков легла задача междисциплинарного анализа обществ, отличных от современного.

 

 

 

Сосредоточенные на реконструкции прошлого, историки явно или неявно используют некие образы времени. По своей сути эти образы, или представления, являются инструментальными: с их помощью, а точнее, на их основе формулируются научные гипотезы и выводы. Первичные представления о времени, на которые опираются историки, по существу имеют вненаучный, а именно, философский характер.

В философии проблема времени занимает весьма почетное место. Количество трудов, специально посвященных этой теме, исчисляется сотнями, если не тысячами, не говоря уже о том, что почти каждый крупный философ так или иначе ее затрагивал. Одной из главных тем философии времени является сакраментальный вопрос "что есть время?", который несомненно можно отнести к числу "основных вопросов философии". Для нашего анализа, однако, существенен несколько иной вопрос, а именно, как выглядит время. Речь идет об образе времени, складывающемся в сознании, и о тех качествах, которыми наделяется этот образ.

Анализируя взгляды крупнейших философов на проблему времени, прежде всего обращаешь внимание на то, что почти все они говорили о двух образах времени, которые, несмотря на некоторые различия в способах описания, остаются практически неизменными вот уже два с половиной тысячелетия европейской истории. От античности и до поздней современности (или постмодернизма) подавляющее большинство философов, говоря о времени, мыслит категориями поразительно устойчивой структуры.

Следует заметить, что философы не просто говорят о двух образах времени, но и представляют их примерно одинаковым способом. Эти два образа, доминирующие в философской литературе, мы условно обозначаем как "Время-1" и "Время-2", дабы избежать оценочных названий. "Время-1" является статическим, дискретным, гомогенным и каузально-нейтральным, "Время-2" – динамическим, континуальным, гетерогенным и каузально-эффективным.

В соответствии с концепцией "Время-1", время, как правило, пространственно ориентировано. Элементы времени описываются как отрезки или точки временной оси, и время оказывается аналогично пространству. Все моменты времени сосуществуют так же, как и точки пространства, и, вообще говоря, тем самым допускается возможность движения во времени, т. е. перемещения из одной точки в другую. В этой системе просто связываются вместе статические состояния, и она не генерирует эндогенных изменений. В рамках же образа, обозначаемого нами как "Время-2", время является необратимым – эта мысль выражена, в частности, в известном изречении по поводу невозможности дважды войти в одну и ту же реку. В каждый момент времени существует только настоящее или Теперь. При этом само течение времени, превращение его из одного Теперь в другое, образует "Творческую (в смысле созидательную.И. С., А. П.) эволюцию" (название работы Бергсона), изменяя и будущее, и прошлое.

 

 

 

Не в пример философам историки проявляли поразительное (учитывая специфику их профессии) равнодушие к разработке методологических проблем исторического времени – в числе немногих исключений можно упомянуть интересные работы М. де Серто, Р. Козеллека, Д. Лоуэнталя, М. Барга.

Очевидно, что историки самым активным образом используют концепцию "Время-1" – это выражается в попытках "заполнить" время событиями. "Время-1" присутствует, в частности, в хронологии, без которой немыслима история: например, для любого современного европейского историка падение Рима произошло в 476 г., а первая мировая война началась в 1914 г. и между двумя этими событиями прошло именно 1438 лет независимо от субъективных представлений того или иного исследователя. Далее, для историка все исторические события прошлого присутствуют в его сознании: он может практически одновременно размышлять, например, об убийстве Цезаря, крестовых походах и Ватерлоо, что подразумевает "сосуществование" каждого из этих событий в сознании, причем каждое из них находится в своей собственной "точке" времени.

Но вместе с тем историческое время воспринимается и как достаточно неоднородное: оно может быть более плотным, насыщенным или, наоборот, разреженным. Одни и те же интервалы времени, измеренные в календарных годах, представляются более или менее продолжительными. Например, считается, что Св. Августин (354–430) и Боэций (ок. 480– 524/526) жили примерно "в одно время", а И. Кант (1724–1804) и А. Бергсон (1859–1941) – "в разное", хотя промежутки времени, отделяющие смерть одного мыслителя от рождения другого, в обоих случаях более или менее одинаковы. Для любого российского историка дистанция между 1909 и 1913 гг. совсем не такая же, как между 1913 и 1917 гг., хотя в обоих случаях речь идет о промежутке в четыре года. Наконец, типичный историк Нового времени, начиная с эпохи Просвещения, размышляет в контексте каузально-эффективного времени. Выявление причинно-следственных связей между последовательными событиями является почти непременным атрибутом любого исторического сочинения.

Подобные примеры можно приводить и дальше, но, по-видимому, уже ясно, что в исторических исследованиях присутствуют как "Время-1", так и "Время-2". Вопрос заключается лишь в пропорциях этой "смеси", равно как и в определении факторов, влияющих на сами пропорции.

В связи с этим мы хотели бы обратить внимание еще на одну проблему взаимодействия двух образов времени, а именно времени наблюдателя и времени действующего (англ. асtor). В социологической и экономической литературе, посвященной проблемам времени, "Время-1" иногда ассоциируется с представлениями "наблюдателя", а "Время-2" – с представлениями "действующего" социального субъекта.

Изучая общество, каждый исследователь, с одной стороны, является как бы внешним "наблюдателем", и в таковом качестве он использует в своем анализе "Время-1" – события социальной жизни при этом размещены во времени и заполняют его. С другой стороны, сам процесс "наблюдения" как действия протекает во "Времени-2". Описание и анализ социальных процессов зависят от положения наблюдателя во времени, от того, что именно для него является "прошлым", "настоящим" и "будущим" и, соответственно, от его представлений о каждом из этих трех компонентов временного процесса – его "памяти" (знаний, информации, представлений о прошлом) и его "ожиданий" (прогнозов, представлений о будущем). Существенное значение имеет, "наконец, степень осознания исследователем своей двойственной роли – наблюдателя и действующего.

Довольно четко эта двойственность была сформулирована К. Ясперсом. "Историческое сознание заключено в рамки некой полярности, - писал он. - В одном случае я отступаю, вижу в истории нечто противоположное, подобное далекому горному хребту, в ее целостности, в ее основных линиях и особых явлениях. В другом – полностью погружаюсь в настоящее в его целостности, в данное мгновение, которое есть, в котором нахожусь я, в глубинах которого история становится для меня настоящим, тем, что есть я сам. То и другое необходимо в равной степеникак объективность истории в качестве другого, существующего и без меня, так и субъективность этого „теперь", без которого то другое не имеет для меня смысла. Каждое из них в отдельности лишает историю ее действительности, либо превращает ее в бесконечное знание, наполненное любым содержанием, либо предает ее забвению".

Заметим, далее, что время действующего (т. е., условно говоря, "Время-2") также выступает в научных исследованиях в двух разных качествах. В первом случае темпоральные представления действующего в обществе субъекта или субъектов могут являться объектом анализа, проводимого наблюдателем, и исследоваться как самостоятельный феномен социальной жизни. Во втором случае речь идет о концепции времени, используемой самим исследователем (социологом, экономистом, историком и т. д.) при анализе общественного развития. Здесь образ "Время-2" выступает не как объект, а как инструмент исследования.

Рассматривая эволюцию представлений об историческом времени, можно отметить, что до середины XVIII в. историю пытались писать исключительно с позиций наблюдателя, т. е. в рамках концепции "Время-1". Сообщавшиеся в работах исторические сведения претендовали на роль абсолютной истины (независимо от степени их надежности). Соответственно, историческое знание предполагалось "абсолютным", а история прошлогооднозначной. Требовалось лишь установить характер и очередность событий, т. е. "заполнить" историческое время, и, будучи однажды расположена во времени, история прошлого не должна была претерпевать никаких изменений. Конечно, это не означает, что все писали одну и ту же историю, но каждый автор исходил из того, что рассказанная им "история"единственно верная и не подлежит дальнейшему пересмотру.

Со второй половины XVIII в. время все чаще рассматривается не просто как среда, в которой происходят все "истории",оно приобретает историческое качество. Начиная с этого периода в исторической эпистемологии стало складываться представление, что истина в истории не едина. Историческое время приобрело качество, производное от опыта, и это означало, что прошлое в ретроспективе можно интерпретировать по-разному. Стало само собой разумеющимся, что история должна постоянно переписываться. История была темпорализована в том смысле, что, благодаря течению времени, она изменялась в соответствии с данным настоящим, и по мере дистанцирования изменялась также природа прошлого.

Но "Время-1" не исчезло. Оно продолжает существовать как в традиционных формаххронологическом принципе построения истории, нарративах и т. д.,так и в модернистских попытках использования каузально-нейтрального времени при создании "контрфактической" и "акцидентальной" истории. "Время-2", в свою очередь, в соответствии с научной модой все полнее воплощается в постмодернистских подходах к интерпретации истории, в попытках заменить рациональные способы реконструкции прошлого интуитивным "вчувствованием".

История издавна обладала монополией на время мира в самом широком, предельном смысле. Но в отличие от настоящего, которым занимается целый ряд социальных наук, прошлое изучено крайне неравномерно и по тематике, и по периодам. С одной стороны, предполагается, что время "заполнено" событиями, которые сосуществуют одновременно. С другой стороны, эта событийная насыщенность не являет себя в некоем абсолютном абстрактном смысле. Историческое время "заполняют" историки. И как наблюдатели они действуют во Времени-2, "заполняя" прошлое в соответствии с представлениями своего "настоящего". Неоднородность исторического времени и субъективность процесса заполнения прошлого являются отличительными признаками исторического знания.

Эти рассуждения легко пояснить на примере любой хронологической таблицы, с которой знаком каждый. Если вас попросят составить хронологическую таблицу, скажем, для XV в., то вы приведете в ней список важных с вашей точки зрения событий, проставив соответствующие даты (вообще говоря, идеология хронологических таблиц имеет еще более выраженные параметры "Времени-1", т. к. сначала пишется год, т. е. указывается "время", а уже затем событие, т. е. то, чем это "время" было "заполнено"). Но так или иначе, у любого изучающего вашу таблицу возникнут вопросы: что происходило между указанными датами и какие еще события имели место в отмеченные вами годы. Очевидно, что и выбор дат, и выбор соответствующих им событий является достаточно субъективным, ибо любая хронологическая таблица, да и история в целом, пишутся во "Времени-2".

Содержательное наполнение времени детерминируется разными факторами. Прежде всего возможность "заполнить" время зависит от наличия сведений о немисточников. Именно отсутствием письменных или материальных источников объясняются большие провалы в истории, особенно древней. Немаловажным обстоятельством является также их доступность. Под доступностью имеется в виду и возможность обработки: например, чтобы прочесть многие древние рукописи, нужно было расшифровать мертвые языки. Когда появилась возможность обработки больших массивов статистики с помощью компьютеров, в среде историков возник интерес к малопопулярным до того темам: изучению долговременных тенденций развития в исторической демографии, экономической истории и др.и прошлое совершенно преобразилось.

"Заполненность" времени определяется также политическими обстоятельствами и идеологическими доктринами. Например, в марксистской концепции доминирует история социальных движений и революций, в новой левой историографииистория движений протеста. Весьма показателен в этом смысле случившийся в последние десятилетия небывалый всплеск интереса к истории женщин. Столь же "популярной" была у нас в свое время проблематика рабочего движения, а в годы перестройки интерес резко сместился к истории реформаторских инициатив в России.

Помимо политической моды или политических обстоятельств в Новое время существует и диктат научной среды, влиятельных или ярких социальных теорий. Например, после того как появились теории конфликта или власти в социологии, историки начали разрабатывать эти сюжеты применительно к прошлому. Аналогичным было влияние теории модернизации, породившей множество исследований, анализировавших конкретно-исторические общественные трансформации. Разработка концепций перехода, изменений вызвала в исторической науке интерес к началу Нового времени, генезису капитализма. Результатом подобной концентрации интереса на отдельных проблемах нередко становится деформация истории.

И наконец, не следует забывать о духе времени. Именно он нередко порождает увлеченность определенными историческими периодами. Так, историки Возрождения разделяли со своими современниками пристрастие к античности, романтики XIX в.к Средним векам, а, к примеру, националисты XX в.к временам, в которых обнаруживаются исторические корни нации и т. д.

Таким образом, историки изучают свой предмет во времени диверсифицированно, частями, под разными углами зрения. Неупорядоченность, дробность, неравномерность, мозаичность изученности различных подсистем в разные исторические эпохи и в разных географических ареалах, "белые пятна" и "серые ниши" прошлоготаково полотно исторического времени. Но историческое знание в целом позволяет, когда необходимо, перевести взгляд и увидеть все многообразие "мира истории": структуры и связи, события и действия, бытие народов и повседневную жизнь, героев и "маленького человека", обыденное сознание и глобальные мировоззрения.

 

 

 

История овладевала временем как способом познания прошлого издавна, постепенно расширяя сферу применения этого понятия. В итоге категория времени в историческом исследовании выполняет самые разные функции. Важнейшие из них: обеспечение социальной памяти, организация прошлого, его реконструкция и интерпретация. Одна из базовых функций времениклассификация исторических свидетельств, определение их последовательности и организации прошлого и настоящего.

Философская концепция времени в исторической науке транслируется в проблему периодизации истории. Общественная потребность организовать и упорядочить исторические свидетельства существует испокон веков. Для периодизации истории базовыми являются два элемента: событие и календарь. Календарные системы, основанные на астрономических единицах времени, позволяли фиксировать события во времени, соблюдая принцип последовательности. Но только появление хронологических систем (создание абсолютной хронологической шкалы, т. е. установление некоей точки начала отсчета времени) позволило не просто измерять интервалы между событиями, но и датировать их, помещая каждое событие в определенной точке временной шкалы, иначе, перейти от относительной датировки к абсолютной.

Хронология, составляя временные ряды из дат и событий, дает начало организации свидетельств о прошлом, позволяя постигнуть отношения предшествующего и последующего. Но развитие исторического знания предполагает различение отдельных этапов исторической жизни и осмысление их специфического содержания. Выделение этапов по существу означает определение единицы времени, которое отличается наполненостью историческим смыслом.

Единицы не календарного, а именно исторического времени (правления, династии и т. д.) известны еще глубокой древности. Более того, уже в Древнем мире и в Средние века историки знали понятия эпохи и других, не столь масштабных периодов истории, но осмысливали их в рамках теологических или философских учений. Понятия исторической эпохи и исторического периодаотрезков исторического времени, наполненных определенным социальным содержанием,явление относительно недавнее. Только в Новое время произошло осмысление единиц времени разной значимости и продолжительности в контексте исторической концепции, распространяемой на все общество во всех его проявлениях. С тех пор не просто события, но и "дух" времени, совокупность всех системных и духовных характеристик определенного этапа, составляют содержание исторического периода. Как писал Зиммель, содержание того или иного отрезка истории "не делается историческим ни из-за нахождения во времени, ни из-за того, как оно понимается. Только с их соединением, когда содержание делается временным по причине вневременного понимания, оно является историческим...".

В Новое время периодизации подлежит не только всемирная история или история того или иного общества в целом, но и история социальных подсистем. Например, барокко, классицизм, модернэто не только стили искусства, но и периоды в развитии европейской культуры, они имеют временные характеристики. Такие же параллели справедливы в отношении экономического или политического развития общества.

Периодизация необходима исторической науке как организующая и упорядочивающая схема систематизации знаний об исторических событиях и процессах. За видимым утилитарным смыслом периодизации различим и познавательный и идейный (или идеологический) подтекст. Выбор периодизационной схемы несет на себе печать времени и мировоззрения историка. "„Периодизация" постоянно пересматривается, по мере того как меняется угол зрения историков и отодвигается видимая им линия горизонта". По периодизационной схеме легко судить о приверженности автора таким методологическим ориентирам, как эволюция, прогресс, историческая закономерность, целенаправленность общественного развития, рациональность, или прямо противоположным: повторяемость, регресс, случайность, непредсказуемость, иррациональность. Подобные приметы мы обнаружим и в смысловом наполнении единицы времени: век, период, этап, эпоха и т. д.

У специалистов нет и не может быть единого мнения относительно рубежей, разделяющих периоды или эпохи во времени. Кроме того, внутри исторических периодов и между ними существуют размытые с точки зрения временных границ зоны перехода, которые во времени могут растягиваться на несколько веков, а в пространстве как раз и создавать эффект одновременности неодновременного. Размышляя о границах между периодами, "какой историк не ломал головы над проблемой: „еще" или „уже"?".

Различие в датировках исторических периодов (этапов, эпох и т. д.) является объективно обусловленным. Совершенно очевидно, например, что хронологические границы между древней, средней и новой историей размыты в пределах неких переходных периодов, которые еще сохраняют черты предшествующей эпохи, но уже приобретают очертания последующей. Поэтому, с одной стороны, античники и медиевисты, как правило, продлевают "свои" эпохи "вперед", обнаруживая в последующих веках хорошо известные им черты "старого". С другой стороны, в поисках времен начала "своей" эпохи специалисты по античности, Средним векам и Новому времени отодвигают временные границы "своих" эпох "назад", находя признаки новой эпохи в недрах старой.

 

 

 

Говоря о проблеме исторического времени нельзя не упомянуть об историософских схемах "всемирной истории". Их связь с историей достаточно тесна: с одной стороны, даже самые абстрактные историософские концепции основаны на исторических знаниях (сведениях, представлениях), а с другой, они находят отражение в исторических работах если не в качестве инструмента исследования, то хотя бы в виде некоей условной рамки, задающей общее видение исторического процесса.

Отличие историософских схем от историографии как науки заключается прежде всего в том, что первые ориентированы в основном на проблемы настоящего и будущего, в то время как историография занимается прошлым. В моделях "всемирной истории" наглядно проявляется стремление их авторов использовать концепцию "Время-2", задаваемую понятийной конструкцией "прошлое-настоящее-будущее". Ясно, что для осмысления настоящего нужно дать некое описание прошлого и будущего. Отсюда следует, что построение историософских схем "всемирной истории" обязательно включает дефиницию будущего человечества и служит основой для философского осмысления настоящего.

Основной задачей, которую призваны решать такие схемы, является установление "времяположения настоящего", что требует построения некоторой шкалы времени, на которой это настоящее можно разместить. Данная операция, в свою очередь, возможна только при использовании единой исторической временной шкалы, т. е. при условии "хронологического монизма". По способу достижения "хронологического монизма" все схемы "всемирной истории" можно условно разделить на три группы. Эти группы мы обозначаем как: 1) выделение ядра; 2) десинхронизация синхронии; 3) синхронизация асинхронии.

В рамках первого подхода ключевым элементом является определение "мира", т. е. "ядра" в терминологии И. Уоллерстайна. Конечно, это определение в большой степени зависит (особенно на ранних этапах развития историографии) от исторических и географических знаний того или иного автора, но практически всегда здесь присутствует некий идеологический компонент, служащий основой для определения "мира" и "не-мира". История некоторых стран и народов объявляется всемирной (т. е. часть земного шара считается "ядром"), а все остальные рассматриваются как периферия или не рассматриваются вообще (варвары, иноверцы, нецивилизованные народы и т. д.). Все происходящие в "ядре" события могут быть упорядочены на шкале реального исторического времени. При этом однотипные исторические события, происходящие в отдельных сегментах "ядра", фактически рассматриваются как синхронные, а все, что происходит на периферии,как не имеющее отношения ко "всемирной истории", т. е. к "нашему миру" (типичными примерами являются схемы Кондорсе, Гегеля, Конта, Ясперса).

Появление схем второго типа было обусловлено ростом географических и этнографических знаний. Столкновение представителей "ядра" с другими народами порождает стремление упорядочить страны по уровню развития, разместив их на единой шкале времени. Но, как правило, и в этом случае в качестве стандарта все равно используется исторический опыт развития некоего "ядра", прежде всего европейского. В результате история каждого народа рассматривается не столько в реальном историческом времени, сколько по некоторой условной шкале стандартного "времени по Гринвичу" (наглядным примером служат концепции модернизации, и, в частности, концепция стадий экономического роста Ростоу).

Третий тип схем "всемирной истории" в некотором смысле противоположен предыдущему по способу достижения "хронологического монизма". В схемах второго типа он достигается за счет диахронизации синхронных событий и расположения всех обществ на единой шкале условного исторического времени исходя из уровня их развития, а в схемах третьего типа "хронологический монизм" устанавливается благодаря синхронизации диахронной истории разных обществ.

Предполагается, что каждое общество (культура, цивилизация) проходит одни и те же этапы (фазы, периоды) развития, поэтому историю каждого общества можно нанести на унифицированную временную шкалу, разделенную на этапы, единые для всех обществ. Истоки этого подхода лежат, с одной стороны, в разрабатывавшихся Платоном, Аристотелем и Полибием концепциях форм правления, с другойв использовавшейся Цицероном, Варроном, Флором и другими римскими историками аналогии истории общества с возрастами жизни человека. В XX в. схемы такого типа использовали Шпенглер, Тойнби, Гумилев и др.

Общая черта всех вариантов схем "всемирной истории"европоцентризм. В первом случае Европа выступает в качестве "ядра" по крайней мере на протяжении большей части "всемирной истории", во второмистория развития Европы играет роль стандартной шкалы, на которой располагаются все остальные страны и народы. Схемы третьего типа формально не являются европоцентричными, а скорее выглядят как ориентированные на неевропейские цивилизации. Но по существу и они строятся в большинстве случаев именно для описания развития Европы, определения ее текущего положения на единой шкале исторического времени, задаваемой опытом развития других цивилизаций.

Внешне схемы "всемирной истории" столь же разнообразны, как интересы их создателей. Одних авторов больше всего интересовала культура (Форстер, Шпенглер), другихрелигия (Августин, Тойнби), третьих государство (Иероним, Гегель), четвертыхполитическое устройство общества (Платон, Вико), пятыхнациональная идея (Гегель, Данилевский), шестыхэкономика (Смит, Лист), седьмыхнаучно-технический прогресс (Ясперс, Тоффлер) и т. д. и т.п. Вместе с тем эти схемы утомляют своим однообразием, как утомляли бы биографии людей, написанные с целью разметить их деяния в возрастных границах. Это однообразие усиливается и отмеченным выше стремлением осмыслить настоящее и предвидеть будущее, будь то. Страшный Суд, коммунизм, технологическая и экологическая катастрофа или расцвет человеческого разума.

Влияние историософских схем "всемирной истории" на историографию неоднозначно. Многие историки не приемлют такие схемы по причине их умозрительности и считают их исторически некорректными (имеется в виду вольное обращение с историческими фактами, источниками, да и просто огромное количество неточностей и ошибок, неизбежное в работах подобного типа). Вместе с тем популярность и распространенность этих концепций в обществе неизбежно воздействует на умы историков. Этим объясняется существование целого направления исторических исследований, связанного с разработкой циклических моделей структурирования исторического времени.

Циклы представляют собой единицы исторического времени, а не просто исторические периоды или отрезки истории. Это различие проявляется в нескольких аспектах. Во-первых, период может быть один, а циклов обязательно должно быть несколько. Во-вторых, в отличие от периодов, которые могут определяться как угодно и какими угодно событиями, исторические циклы всегда определяются на основе единого критерия. В-третьих, циклы, в отличие от периодов, являются не только качественно, но и количественно однородными: как правило, календарная длительность циклов в пределах каждой модели постулируется примерно одинаковой. Все то же самое относится и к стадиальным схемам, которые представляют собой комбинацию циклической и прогрессивной моделей исторического развития.

 

 

 

Основное число исследований по истории восприятия времени посвящено измерению и структурированию астрономического временисуточного и годового. Это направление тесно связано с историей астрономии и механики, изобретений и книгопечатания и т. д. Чуть меньше внимания уделяется изучению часов и календарей как элементов материальной и письменной культуры соответственно (отметим, в частности, работы Н. Трифта). Еще одно направление исследований связано с изучением истории "времени действующего", т. е. представлений о времени, существоваших в сознании действующих в обществе субъектов. Эта тема не была обойдена вниманием историков (отметим прежде всего пионерные работы Ж. Ле Гоффа и А. Гуревича), но вместе с тем она освещена крайне неравномерно.

В работах, посвященных истории представлений о времени, обычно исследуются лишь отдельные аспекты темпорального сознания или конкретный исторический период, либо делается попытка описать сознание "в целом" (в последнем случае обычно подчеркивается именно смешанный характер темпорального сознания). Однако представления о времени хотя и являются продуктом коллективного сознания, вместе с тем отличаются высокой степенью социальной и культурной дифференциации (исключая лишь самые примитивные общества). На наш взгляд, это направление должно в большей мере опираться на современный теоретический аппарат социальных наук, позволяющий анализировать представления не только о структуре времени, но и проблемы использования, ценности, прав собственности на время и его роли как производительного фактора.

Начиная с самой ранней истории человечества структуризация времени и его членение, обеспечивающие процесс синхронизации социальных взаимодействий, были подчинены прежде всего природным ритмамсмене времен года и времени суток. Хотя и деление года на 12 месяцев, и семидневную неделю, и деление суток на 24 часа можно и должно рассматривать как социальные конвенции, эти системы членения времени по существу подстраивались под природные ритмы, являлись их производными.

Все прошлые системы структуризации и членения времени в первую очередь должны были обеспечивать синхронизацию социального времени с природнымглавная задача состояла в том, чтобы первое не расходилось со вторым. О вторичности социального времени по сравнению с природным, сохранявшейся фактически до нашего столетия, свидетельствует огромное количество работ по истории годового и суточного исчисления времени. Лишь в XIX в. человечество стало постепенно преодолевать диктат природы и начался процесс, который можно назвать "колонизацией времени". Однако и поныне социальное время в существенной мере связано с природным, хотя жесткость этой связи значительно уменьшилась в XIX—XX вв.

Проблема использования времени обычно рассматривается в современной научной литературе в рамках двух внешне взаимоисключающих концепцийаллокации и дисциплины. Разработка теоретической основы этих концепций связывается прежде всего с именами Гэри Беккера и Мишеля Фуко, соответственно. Теория аллокации времени, пользующаяся популярностью в основном среди экономистов, акцентирует внимание на проблеме выбора и принятии решений индивидом. Концепция дисциплины времени, используемая в первую очередь социологами, подчеркивает роль механизмов принуждения, отношений власти и контроля в обществе. На самом деле эти две концепции являются не взаимоисключающими, а взаимодополняющими. Во всех обществах и во все эпохи, от древности до современности, структура использования времени индивидами определялась одновременным действием обоих факторовсвободного принятия решений индивидами и внешнего принуждения (природного или социального).

Дисциплинакак подчинение установленному порядку, точнее, распорядку временисуществовала с древнейших времен. История дисциплины времениэто история постепенного перехода от природной дисциплины времени к социальной, а не просто история ужесточения дисциплины, (поэтому вместо термина "дисциплина" мы предпочитаем использовать более общее понятиераспорядок времени, которому соответствует англ. sсhedule. Вообще говоря, распорядок времени может поддерживаться как добровольно, так и принудительно, причем это принуждение, которое и обозначается ныне термином "дисциплина", может осуществляться в самых разных формах.

Распорядок времени в доиндустриальных обществах был достаточно жестким, прежде всего в отношении дисциплины годового времени. Она была обусловлена, естественно, в первую очередь природными факторами, но ее поддержанию способствовали также религиозные и гражданские предписания. Именно эта жесткость, воспринимаемая как заданная извне, "извечная", и порождала различные фантазии в отношении времени, которые исследователи находят, например, в средневековых балладах, сагах, сказаниях.

Дисциплина времени в индустриальном обществе имеет более откровенный характер. Во-первых, ее утверждение было отчетливо зафиксировано общественным сознанием как период болезненного слома стереотипов, характерных для традиционного общества. Современная дисциплина времени окончательно утвердилась и перестала восприниматься с обостренной чувствительностью только в процессе становления всего комплекса культуры индустриального общества. Во-вторых, она определяется не столько неторопливым годовым ритмом, сколько стремительным суточным, требующим от индивида гораздо большей собранности. В современном обществе дисциплина времени прежде всего является социальным смыслом, элементом социальной структуры общества, а не естественной данностью.

Отношение к времени как к ресурсу, осознание его ценности варьируется под влиянием не только, а может быть и не столько исторических, сколько социальных параметров. Во все эпохи, начиная с античности и до наших дней, оно в значительной мере зависело от рода занятий и вида деятельности индивида, принадлежности его к тому или иному социальному слою, не говоря уже об особенностях его личности.

Совершенно очевидно, что во все времена и эпохи люди, занимающиеся умственным (а тем более интеллектуальным) трудом гораздо выше ценили свое время, чем люди, занимающиеся трудом физическим или стандартизированными видами деятельности. Именно этим объясняется обилие разнообразных и часто цитируемых высказываний различных авторовот Сенеки до Св. Фомы и от Леона Альберти до Бенджамина Франклинао ценности времени. Для авторов этих высказываний время было действительно ценно, но это отнюдь не означает, что оно было столь же ценно для их безымянных неграмотных современников.

Наряду с социальными параметрами проблема ценности времени имеет и экономический аспект. В экономической теории проблема ценности уже давно переведена из разряда эмоциональных оценок в разряд строгих научных категорий. Прежде всего, ценностью может обладать только ограниченный ресурс (так, морская вода не обладает ценностью с экономической точки зрения, даже если из нее добываются какие-нибудь соли или химические элементы), который в этом случае называется экономическим благом. В свою очередь ценность экономического блага определяется его потенциальной или альтернативной стоимостью (орроrtunity cost). По-видимому, первым, кто применил концепцию альтернативной стоимости для оценки ценности времени, был Б. Франклин, который также придумал выражение "времяденьги".

Представление о ценности времени переводит его в разряд так называемых "экономических благ", т. е. ограниченных (дефицитных, редких) ресурсов. Вообще говоря, время не является ограниченным ресурсом. "Следует помнить, что редким является не „время" само по себе, а наша собственная возможность действовать. Редкость времениэто всего лишь метафора". По в сознании индивида, осознающего ценность времени, оно воспринимается как ограниченный ресурсв самом первом приближении время, которое может использовать человек, лимитировано продолжительностью его жизни.

Таким образом, с экономической точки зрения главное изменение в отношении к времени произошло, когда было обнаружено, что время является производительным фактором. Секулярная ценность времени была прежде всего экономической. Тем самым время приобрело редкость, причем в современных обществах редкость времени не уступает редкости денег, а то и превосходит ее. "У меня мало времени", "у меня нет времени", "я располагаю ограниченным временем",эти и подобные выражения, существующие ныне во всех европейских языках, являются одной из отличительных черт мышления Нового времени.

Экономический подход позволяет прояснить причины противоречивой картины истории социальных представлений о ценности времени. Ясно, что для людей, занимающихся интеллектуальной деятельностью, время всегда выступало как ограниченное благо и для них всегда существовала возможность его "альтернативного" использования, т. е. размышлений, чтения или написания книг и т.д. В позднее Средневековье такое отношение к времени стало постепенно восприниматься и другими социальными слоями: в первую очередь это относится к купцам, торговцам, банкирам, т. е. предпринимателям, если использовать современный термин. Для представителей социальных групп, занимавшихся физическим трудом, эти условия довольно долго не выполнялисьпрежде всего, у них не было возможностей для "альтернативного" использования времени (не говоря уже о лично-несвободных работникахрабах, сервах, крепостных и т. д.).

Развитие капитализма и распространение системы наемного труда существенным образом изменило эту ситуацию. Время стало приобретать ценность для все более широких слоев населения. Но этот процесс затронул не все сферы использования времени, а только рабочее время. И, несмотря на весь экономический прогресс, в индустриальном и даже "постиндустриальном" обществе для значительной части населения типична ситуация, при которой рабочее время обладает ценностью, а свободное времянет (если человеку нечем "занять время").

 

 

 

Имплицитность использования категории времени в большинстве исторических исследований в известной мере усложняет задачу систематизации многообразных форм времени наблюдателя. Тем не менее выявление способов использования категории времени в исторических трудах эпохи современности представляется возможным, если под этим углом зрения последовательно рассмотреть основные исторические школы и направления вплоть до самых новейших. Анализируя хорошо известные концептуальные ориентиры разных школ, мы можем более отчетливо определить темпоральное сознание представляющих их историков и, соответственно, роль категории времени в способах реконструкции и интерпретации прошлого.

Как отмечал Ю. Лотман, в ходе исторического анализа осуществляется двойной процесс ретроспективной трансформации, ибо историческое исследование по своему характеру одновременно ретроспективно и реконструктивно. Первая трансформация происходит в момент фиксации исторического события или результата, когда из многих возможностей реализуется какая-то одна. Затем историк приступает к процессу реконструкции, в результате которого . "хаотичная для простого наблюдателя картина выходит из рук историка вторично организованной". Таким образом, хотя объект интерпретации формально возникает на заключительной фазе фактографического этапа и теоретические обобщения опираются на имеющиеся источники, на самом деле состоится не воссоздание, а акт создания. Из множества сохраненных памятью фактов историк, исходя "из неизбежности того, что произошло", "конструирует преемственную линию, с наибольшей надежностью ведущую к известному заключительному пункту".

Другой способ конструирования исторического прошлогоинтерпретацияиспользуется в основном для понимания мотивов действий исторических персонажей. В этом случае для проникновения в мир действующего историк полагается на собственный опыт. Эмоционально-личностная идентификация с исторической личностью подкрепляется рациональными суждениями о возможных соображениях индивида, которые рассматриваются как причина его действия. Создание образа человека достигается средствами, близкими к художественному творчеству, а выяснение мотивов поведенияс помощью обыденного суждения. Таким способом историк ищет проявление интенции исторического агента в свидетельствах прошлого.

То, что материал для манипулирования и даже для наблюденияпрошлоебезвозвратно отсутствует, по мнению французского историка Д. Мило окончательно предопределяет пассивность истории. "Человек может попасть на Луну, но не в XIII в. ... Историк... не владеет своим материалом так, как биолог микробами или писатель словами. Он никогда не сможет „вставить" Фридриха II в XVII в., чтобы проверить применимость модели Элиаса к книге Канторовича; он не сможет изъять железные дороги из американской истории XIX в.; никогда не сможет он подержать в руках этюды об архитектуре Парижа 1987 г., написанные бароном Османом".

Имплицитность использования категории времени в большинстве исторических исследований в известной мере усложняет задачу систематизации многообразных форм времени наблюдателя. Тем не менее выявление способов использования категории времени в исторических трудах эпохи современности представляется возможным, если под этим углом зрения последовательно рассмотреть основные исторические школы и направления вплоть до самых новейших. Анализируя хорошо известные концептуальные ориентиры разных школ,. мы можем более отчетливо определить темпоральное сознание представляющих их историков и, соответственно, роль категории времени в способах реконструкции и интерпретации прошлого.

Воссоздание и интерпретация исторического периода или сюжета предполагают по возможности полный охват и систематизацию источников, относящихся к изучаемому периоду, критический анализ всей совокупности фактов. Вместе с тем они подразумевают и массу способов заполнения неизбежных пустот в историческом времени с помощью игры ума или игры воображения. Вот мы и дошли до слова игра, и тем самым до известного определения голландского историка И. Хейзинги: "... Игра есть добровольное действие либо занятие, совершаемое внутри установленных границ места и времени по добровольно принятым, но абсолютно обязательным правилам с целью, заключенной в нем самом, сопровождаемое чувством напряжения и радости, а также сознанием „иного бытия", нежели „обыденная" жизнь".

Работа историка, безусловно, включает в себя игры с временем. Мы используем множественное число, потому что разные историки играют по-разному, в зависимости от "добровольно принятых правил". Выбор игры зависит от времяположения самого историкапериода времени, на который приходится его творчество. Соответственно, вариант игры зависит от принадлежности историка к тому или иному сообществу: профессиональному, политическому, идейному. От задач, которые он перед собой ставит: поиск истины, воспитание молодежи или "историческое" обеспечение той или иной политической линии. (Марксисты играли с временем совсем не так, как неопозитивисты.) Далее, характер игры определяется типом историка: серьезен он или весел, смотрит ли на свое занятие как на науку или как на искусство, как на призвание или как на времяпрепровождение. Наконец, страсть и азарт, эти движущие силы игры, безусловно, руководят историком.

Конечно, историк играет не только, точнее, не просто с временем. Он играет с историческими субъектами: героями и армиями, царями и мельниками, партиями и толпами. Он вновь и вновь готовится к битвам, которые давно отгремели, располагая войска на позициях. Он определяет курс кораблей, затонувших столетия назад, пересчитывает золотые монеты и бочки с вином. Он играет эмоциями и чувствами людей: их волей, слабостями, страстями. Он манипулирует обстоятельствами. Он создает структуры даже не так, как по чертежам воссоздают разрушенные здания, – он создает сами чертежи. Он играет столь самозабвенно, что дает советы умершим! И все эти вольности он может позволить себе благодаря игровому компоненту истории, открывающей возможности "иного бытия" в ином времени.

 

 

 

E E E

 

 

 

д.и.н., проф. Е.И. Пивовар

 

 

 

Открывая обсуждение заявленной организаторами данного круглого стола проблемы, хотелось, прежде всего, отметить значимость проведенной И.М. Савельевой и А.В. Полетаевым работы. Уже сам текст доклада, предложенный участникам заседания, не говоря о столь фундаментальной монографии авторов, на которую данный доклад опирается (работа И.М. Савельевой и А.В. Полетаева включает 64,5 авторских листа, в том числе свыше 80 страниц библиографии литературы по данной теме) свидетельствует о том, что перед нами значительное событие в отечественной историографии, посвященной теоретическим проблемам исторической науки. Сразу хочу отметить, что монография в значительной мере выходит за рамки предложенной авторами темы. В самом деле, в шести главах данной работы ставятся проблемы не только собственно исторического времени, времени в истории, хронологии, периодизации, исторических эпох, исторических циклов и стадий исторического развития, темпоральных представлений в различные периоды истории и т.п., но и целого ряда ключевых элементов исторического познания в целом: предмет истории, методы исторического анализа, соотношение и взаимодействие истории с социальными и естественными науками, исторический процесс и проблема историзма в истории в целом, историческая закономерность и случайность и т.д. С одной стороны, такое широкое толкование проблемы, широкое поле анализа темы не случайно. Время и для истории, и для историка- это важнейшая составляющая, своего рода основа, ось всего происходившего. С другой стороны, ни сам предмет истории, ни деятельность воссоздающего ее субъекта исторического анализа нельзя оторвать от конкретно-исторического времени как такового.

Размышляя об обсуждаемой работе нельзя не сказать не только о ее собственно научной, но и научно-педагогической значимости. Авторы не только аккумулировали и подробно, обстоятельно воссоздали представления о времени в истории целого ряда профессиональных философов, историков, социологов, политологов самых различных эпох (подобное обобщение, которому практически нет аналогов в современной русскоязычной исторической литературе будет весьма полезно в педагогической практике отечественной высшей школы). Но они, как правило, дают и свою оценку той или иной позиции, вовлекая читателя в дискуссию по целому ряду весьма сложных и чрезвычайно актуальных для современного состояния исторической науки теоретико-познавательных проблем.

Тем самым, думается, работа будет активно использоваться в педагогической практике, т.е. ей уготовано по самому замыслу двойное предназначение и как комплексного исследования проблемы времени как категории истории, и как обобщающего труда, который может быть рекомендован студентам, аспирантам, работникам высшей школы исторического профиля. Разумеется, столь широкое полотно и даже его сжатое представление (см. доклад авторов) невозможно рассмотреть в кратких заметках скольни будь подробно. Поэтому для начала нашей дискуссии я ограничусь лишь несколькими замечаниями.

Становится уже своего рода общим местом положение о том, что историческая наука конца XX столетия находится перед своеобразным выбором. Необходимо с позиций рубежа веков осмыслить исторический процесс завершающегося столетия, выявить общее и особенное, наметить и определить ведущие тенденции развития в начале XXI века. Обращаясь к трактовке проблемы времени в истории с этих позиций следует, прежде всего, отметить те изменения, которые происходили и происходят на наших глазах в XX столетии. Прежде всего, по нарастающей ускоряются темпы исторического развития. Применительно к истории современности можно говорить о лавинообразном ускорении обмена и распространения информации в обществе, ее глобализации с позиций мирового исторического процесса. Время истории постоянно "уплотняется", усложняется его структура, компоненты и т.д. Одновременно историческое пространство, несмотря на его протяженность, особенности традиций тех или иных цивилизаций все более несет на себе черты универсальности, во многом благодаря стремительному ускорению исторических процессов, и их глобализации. Разумеется, вряд ли следует преувеличивать степень охвата или завершенности указанных выше явлений, но было бы ошибочно и недооценивать их.

XX век не только отличает "уплотнение" исторического времени, но и появление целых систем новых источников, ранее не существовавших и еще до сих пор очень слабо вводимых в научный оборот. Думаю, что об этом еще будет идти речь в данной аудитории. Хочу лишь заметить, что нынешнее столетие продемонстрировало исторической науке, что потери исторической информации возможны не только в результате мировых катаклизмов, стихийных бедствий и т.п. Стремительное развертывание научно-технического прогресса не раз приводило уже к полной смене технических средств хранения и распространения текущей информации и как следствие этого к потерям ее для историков и архивистов. Размеры, характер исторической информации, представленной в новых формах -своеобразный вызов времени конца XX века, когда не только время "уплотняется" но и "сжимается" пространство.

Наконец, XX век существенно меняет не только время истории, но и время историка. В обсуждаемой монографии есть очень интересный на мой взгляд раздел о структуре темпоральных представлений индивида. Характер, форма подачи, степень проникновения информации об обществе и о себе в те или иные слои человеческого сообщества существенно изменились к концу столетия, даже по сравнению с его серединой. И это, конечно, влияет и на темпоральные представления исследователя (включая и эмпирические, и семейные, и исторические его представления).

Добавим к этому, что на время современного историка постоянно все более активно влияют и новые условия его деятельности. Причем не только новые нетрадиционные источники, но и новые электронные средства и возможности коммуникации, доступа к информации и т.п.

 

 

E E E

 

 

 

д.и.н., проф. В.И. Уколова

 

 

 

 

Монография И.М. Савельевой и А.В. Полетаева "История и время: в поисках утраченного" незаурядное явление на ниве российской теории и философии истории. В отечественной науке мы еще не имели столь всесторонне и систематически представленных концепций исторического времени, их развития и влияния в ретроспективе и особенно в двадцатом веке. Само появление исследования такого рода весьма органично для сегодняшнего дня.

Конец двадцатого века ознаменовался с одной стороны невиданным ростом объема исторических исследований и их дифференциацией, а с другойочевидным кризисом историзма, заставившим всерьез обсуждать возможность "конца истории". Потрясения в самой исторической науке в последние десятилетия связаны не только с утратой былого значения некогда авторитетных историко-философских и идеологических концепций, и прежде всего марксистской, но и собственно познавательными трудностями, в значительной степени порожденным вызовом постмодернизма. Современное историческое мышление снова оказалось перед необходимостью воссоздания всемирной, универсальной истории, осознания истории человечества как глобального явления, доказательства того, что предмет исторической науки реально существует и что возможно адекватное знание о нем.

И действительно в обсуждаемой монографии мы видим фундаментальный компендий теоретических аспектов истории, пропущенных через призму "исторического времени", что совершенно естественно, ибо что есть в конечном счете истинное пространство истории как не историческое время, в котором она разворачивается и которое определяет как хронологическую последовательность событий, так и смысл их свершения в контексте истории всемирной.

Авторам удалось не только панорамно представить разнообразие исторической картины времени", но и дать свою оригинальную интерпретацию каждой из поднимаемых проблем, образуя чрезвычайно плодотворную в научном отношении "перекличку" тем "время истории" и "история времени", что дало возможность показать время как реальность истории, время как основу структурирования исторического процесса и выявления смысловых его градаций и, наконец, время человека в истории.

Исследование проблемы "история и время" показывает, насколько тесно современный историзм, само историческое мышление связаны с новыми подходами ко всему комплексу темпоральности. Экологическая, военная и прочие угрозы существованию человеческого рода заставляют мыслить исторически не только историков, но и политиков, деятелей культуры, бизнесменов, да и простых людей. Такая "историоризация" мышления конца двадцатого века однако не спасла самое историческую науку от очередных потрясений, связанных прежде всего с тем. что были поставлены под сомнение объективное существование собственно исторической реальности, с которой имеет дело ученый, и возможность получения объективного знания о самом предмете исторической науки. И если "лингвистический поворот", начавшийся около четверти века тому назад, заставил взглянуть на историю как на "текст" и заново всесторонне проанализировать ее "язык", научную терминологию и парадигмы, то разочарование в требованиях историзма постоянной констатации "исторической специфики" и "новизны" пробудило потребность вернуться к выявлению устойчивых фундаментальных основ исторических процессов и событий. Последняя тенденция связана и с переосмыслением исторической темпоральности. Которая рассматривается и как поле протекания исторических событий и как органичная созидающая часть исторической реальности.

Книгу заключает раздел "Historicus ludens" что вполне в духе современной "играющей" и отчасти "доигравшейся" до кризиса познания эпохи. Современные историки, порой "околдованные" хитросплетениями постмодернизма, усомнились в существовании исторической реальности и, подражая Господу Богу (?), стали творить свои исторические реальности, что нашло отражение и в историографии, в которой в последние годы появились исследования, посвященные "изобретению" историками средних веков, античности и т.д. Авторы монографии показывают, что сама "игра историков" возможна прежде всего потому, что пространство таковойвремя истории, но оно объективно и должно устанавливать порядок такой игры.

Особую литературную изысканность монографии И.М.Савельевой и А.В.Полетаева придают эпиграфы, подобранные с отменным вкусом и тонко намекающие на суть последующих размышлений.

Обсуждаемая монография несомненно будет стимулировать новое оживление в области исторической эпистемологии, она нужна историкам и всем тем, кто, опираясь на научные традиции хочет по-новому осмыслить исторический процесс.

 

E E E

 

 

д.и.н., проф. Н.Б. Селунская

 

 

 

Как подчеркивают авторы монографии "История и время. В поисках утраченного" И.Савельева и А.Полетаев, "...время-категория познания, центральная для нашего исследования и фигурирует в исторических исследованиях в разных ипостасях ...как инструмент анализа и ...как самостоятельный объект изучения ..(.с.72), то есть может рассматриваться и в методологическом, и в теоретическом аспектах. Как мне представляется, для практики конкретно-исторических исследований приоритетное значение имеет как раз методологический аспект понимания категории времени, осмысление роли и функций "времени" как методологического инструментария изучения конкретных явлений, процессов и даже исторических событий. Хотя авторы фокусируют внимание прежде всего на теоретических аспектах понимания категории времени в историографической ретроспективе, ими намечены и весьма значительные и дискуссионные методологические аспекты . Оговорюсь, что, на мой взгляд, категория времени как инструмент анализа давно и надежно присутствуют в историографической практике под псевдонимом "историзм", что является и выражением социального контекста его понимания и методологическим принципом исторического исследования. Однако авторы побуждают историческое сообщество вновь вспомнить, задуматься над его природой, "эксплицировать", раскодировать сегодня этот привычный принцип, опираясь на глубинную и масштабную, мировую, историографическую традицию. В итоге проведенного ими анализа авторы считают важным внесение третьей классификационной оси –"времени ", наряду с предметом и методом как основного критерия для осмысления места истории в системе наук. (с. 18...) На наш взгляд, "время" присутствует в объекте и предмете истории как онтологическое пространство, причем оно уже приобретает свой исторический, социальный контекст , являясь историческим, социальным временем, – а в методе оно представлено как раз тем самым "историзмом", представляющим особенности исторического познания – неразрывности, тесной взаимосвязи прошлого, настоящего и будущего и являющимся методологическим принципом исторического исследования.

Вычленение "времени", придание этой категории статуса "классификационной оси" привело авторов к формулированию идеала истории как набора систем общественных наук, каждая из которых соответствовала бы определенному типу прошлых обществ... и также разрабатывала бы проблему перехода от одного типа общества к другому.(с.26) Доминирование временных особенностей над преемственностью в историческом процессе, "разрывов" над исторической традицией. Что понимать под "типом" прошлых обществ, насколько возможно изучать "тип" как замкнутую структуру, рассматривать "переходность" как самостоятельную ипостась исторического процесса – это вопросы, пока остающиеся без ответа.

Время как критерий различных классификационных схем особенно ярко выступает в концепциях периодизации исторического процесса, которым уделено большое внимание в монографии. Здесь опять же для меня основным видится вопрос о познавательных функциях периодизации, построенной на "хроносе", темпоральных характеристиках исторического процесса сравнительно с содержательными, историко-социальными основаниями периодизации, методологической значимости "хронологизации" и "типологии" исторического процесса.

Толща историографического пласта и масштабность и многогранность воплощений и интерпретаций "времени" подчас не позволяют авторам пробиться на поверхность современного тонкого слоя дискуссий по отдельным вопросам исторической науки, связанным, например, с источниковедением. Источник и время – тема специального монографического исследования . В разделе "Метод истории" авторы замечают, что под историческими методами в узком смысле подразумеваются приемы критики источников, прежде всего письменных (с. 58). В контексте же обозначенного ракурса монографического исследования среди источниковедческих проблем может быть выдвинута такая характеристика как "аутентичность" источника, тесно связанная с изучением истории его происхождения, далеко неоднозначным, скорее противоречивым воздействием исторического времени" на историческую информацию, содержащуюся в источнике. Замечу, что для нашей отечественной историографии характерна мощная традиция источниковедческих исследований, в том числе посвященных и специально обозначенному сюжету, который был в свое время предметом специального обсуждения и острых дискуссий на регулярно проводившихся источниковедческих конференциях. В современной западной историографии достаточно назвать новую генерацию последователей школы Анналов, придающих первостепенное значение этой характеристике источников как "разрешающей" историческое исследование вообще, в контексте изучение истории ментальностей, в частности.

Методологическая значимость "аутентичности" источника как ипостаси исторического времени, "дистанции" между фактом исторической реальности и его фиксацией, отражением или рефлексии над ним и по поводу него в историческом источнике, еще требует осмысления и изучения , на мой взгляд, особенно на современном этапе развития исторической науки, когда происходит расширение предмета исторических исследований, идет активное освоение "верхних пластов" – социо-культурных аспектов исторической эволюции общества, бурное развитие социальной, интеллектуальной истории, сопровождающееся корректировкой и обогащением понятийного аппарата. А мне представляется , что именно аутентичность источника имеет особую значимость для адекватного перевода, интерпретации ключевых понятий и категорий при исследовании явлений и процессов прошлого. Методология выявления аутентичного смысла ключевых понятий и категорий при изучении социокультурных явлений достаточно развита и на современном этапе обогащается новыми методиками и информационными технологиями работы с наративными источниками. Однако этот сюжет весьма значителен и для социально-экономических исследований, прочтения социального аспекта в историко-экономических исследованиях. Так, например, при изучением аграрной истории пореформенной России большое методологическое значение имеет исследование "перестройки помещичьего хозяйства" как в плане вскрытия "новых механизмов его экономической организации, так и понимания перехода к новым моделям экономического поведения". Эти процессы, как правило , характеризуются как рациональная организация экономики и рациональное поведение помещика. Однако ключевое для данного исследования понятие "рациональности" помещика, как показывает анализ источников, в частности, материалов "Журнала землевладельцев", весьма различается в "аутентичных" и современных интерпретациях. Если в историографии историко-экономических исследований "рациональность "прежде всего отождествляется с капиталистической перестройкой помещичьего хозяйства, переходом его от использования "несвободного труда" к "свободному", найму то для ментальности российского помещика предреформенной эпохи "рациональность" ассоциировалась с реальной оценкой прибыльности хозяйства "невыгодности" несвободного труда крестьянина и , стало быть, в консервации, а не перестройке хозяйства.

 

E E E

 

 

к.и.н. Репина Л.П.

 

 

Тема проведенного исследования чрезвычайно актуальна и критически важна как для изучения современного состояния исторической науки, так и для понимания ее собственной истории. При этом содержание книги значительно шире обозначенной в ее заглавии темы: авторы по существу рассматривают сквозь призму ключевой для историографии категории времени все фундаментальные проблемы исторического познания. Некоторые разделы имеют по существу энциклопедический характер. предоставляя в распоряжение читателя современный, изобретательно структурированный свод знаний, необходимых как самим историкам, так и их коллегам-гуманитариям.

Анализ темпоральных представлений оказывается логичным и естественным способом мобилизации того накопленного в историографии материала теоретической истории, который требует переосмысления. Совершенно очевидно, что многие затронутые в книге вопросы и предложенные в ней решения, будут еще неоднократно обсуждаться. Мне хотелось бы ишь затронуть некоторые моменты, к которым следует привлечь особое внимание, и высказать по этому поводу свои соображения.

Постановка проблемы "история и время", в частности, побудила авторов сформулировать как одну из задач истории "заполнение времени". И дело здесь не только в "плотности" событий. Мне представляется целесообразным подчеркнуть, что именно в связи с этой задачей может быть рассмотрена ситуация, стимулирующая плюрализм историографических направлений, который как нельзя лучше может обеспечить максимальное "наполнение" всего многослойного временного пространства Истории в современном сознании. Разноголосица в понимании предмета истории, вариативность его собственных масштабов, пространственных координат и временных ритмов вполне укладывается в этуинтеллектуальную перспективу. Умножение объектов исторического анализа и аспектов их рассмотрения несомненно "уплотняет" ткань истории.

Не ставя перед собой такой задачи специально, авторы все же не смогли пройти мимо проблемы соотношения макроистории и микроанализа, долговременных (макроисторических) процессов и микрособытий. В этой связи сам собой напрашивается вопрос об их временной координации, над которым еще придется поразмыслить, как впрочем и о специфике комплексного похода в микроистории. Что касается определения макрособытий как цепочек или констелляций микрособытий разного уровня, которые уже в глазах современников становятся историческими, то оно нуждается на мой взгляд, в коррекции, поскольку в прошлом хорошо известны такие макрособытия, историческая роль которых современниками не осознавалась.

Достойное место в книге, наряду с репрезентациями прошлого, занимают представления о будущем, или исторические экспектации. Роль изучения исторических ожиданий для понимания поведения исторического субъекта еще требует специальной акцентировки. Несмотря на то, что во многих исследованиях, прежде всего по истории массовых движений и социальных революций, этот фактор так или иначе принимался во внимание, все же в более общем методологическом плане его значение еще не до конца выявлено и оценено.

Особого внимания заслуживает поднятый авторами вопрос о наличии в истории множества сложных времен. Понимание двойственности темпоральной локализации, с которой приходится сталкиваться историку, является очень важной познавательной предпосылкой. Этот момент приобретает центральное значение, когда исследователь рассматривает прошлое не с объективистской позиции, а с точки зрения исторического субъекта, который действует в "своем настоящем" (настоящее в прошлом), имея собственный опыт и представления о прошлом (прошлое в прошлом") и предполагая грядущее как результат деятельности (полагая "будущее в прошлом"). Разворачивая временную перспективу в направлении "от себя", исследователь не должен забывать о реальном расположении и последовательности изучаемых ситуации/событий на оси времени (может быть даже, для более четкой ориентации лучше оперировать в таких случаях иными, условными обозначениями темпоральности). И если в исследуемом результате"сбывшемся будущем" никаких альтернатив историку уже не найти, то он может видеть их в ситуациях, как непосредственно ему предшествовавших ("настоящее в прошлом"), так и в более ранних ("прошлое в прошлом").

К сожалению, в книге очень мало сказано о проблеме времени и его течения в компаративной истории, а это вообще совершенно неразработанная проблема. Между тем именно акцентировка темпоральной перспективы могла бы сыграть центральную роль в самоопределении компаративной истории в отличие от исторической социологии, с которой ее нередко отождествляют. Нельзя забывать о том, что значение проблемы времени в компаративной истории не может быть сведено к трудностям сопоставления феноменов из разных временных пластов. Не менее серьезные вопросы возникают при сравнении масштабов тех временных отрезков, которыми измеряется существование сопоставляемых явлений в их исторических контекстах, и которые эти последние так или иначе характеризуют.

И наконец, представляется плодотворным развернуть лаконичные экскурсы в область акцидентальной истории, поскольку ее специфический подход также может и должен быть воспринят как экспериментальный. Дело в том. что характерная для акцидентальной истории принципиальная установка на последовательное сужение исторического горизонта (исторического контекста изучаемой последовательности событий), предельно расширяет (в обратной пропорциональной зависимости) область того, что воспринимается как случайность, и. в конечном счете, способна помочь выявлению всего спектра и "удельного веса" возможных альтернатив в каждой из сменяющих друг друга исторических ситуаций.

 

E E E